Железная квадратная пасть по-прежнему засасывает трос. Никто не падает, не ломает себе шею, не кричит и не плачет. Все чинно сходят с подъемника и осторожно объезжают мою толстую тушу. Я лежу на самой вершине.
Небо надо мной низкое-низкое. Цвета сухого асфальта.
Мои щеки — два белых бесчувственных пятна.
8. Я когда-нибудь съеду с самой вершины горы?
Да.
Я еще раз перечитываю письмо и снова прячу его в карман. Поднимаюсь на ноги и осматриваю восточный склон. Леночка уже в самом низу, выделывает свой любимый фортель: прямо на ходу откидывается назад и ложится на собственные лыжи. Мой отец стоит у подножия горы и внимательно смотрит на Леночку. Выражения его лица отсюда не разобрать, но я совершенно уверена, что он восхищенно улыбается. Конечно. Как же еще на нее смотреть, такую тоненькую, гибкую и спортивную…
Я трогаю свои щеки и не чувствую ничего.
Я отворачиваюсь, снимаю лыжи и волоку их к западному склону горы. Он очень крутой. Он почти отвесный. На нем нет ни людей, ни флажков, ни утрамбованного желтого снега. На нем растут карликовые кривые деревья, а из белоснежных сугробов кое-где торчат черные валуны, рыжие клочья бурьяна и кусты засохшей полыни. Корни деревьев просвечивают под снегом, точно вздувшиеся темные вены.
Отсюда не видно, но там, внизу — наша нора. Моя — и моей волшебницы.
Я надеваю лыжи.
Вечернее солнце красит западный склон в апельсиновый цвет.
…Я когда-нибудь съеду с самой вершины горы?
Да.
Я подхожу к самому краю.
— Куда?! Назад! Быстро — назад!!!
Он уже здесь, поднялся наверх. Как это он успел так быстро? Впрочем, он все делает быстро. Жилец Вершин. Мой отец. Быстро отцепляет свой бугель и несется ко мне.
— Ты что, спятила?! А ну стой!
Вечернее солнце растягивает мою тень, делает ее длинной и тонкой. Она здорово смотрится на апельсиновом снегу.
Я отталкиваюсь палками — и лечу вниз.
Палки выпадают у меня из рук, но они мне все равно не нужны.
VI
Вы когда-нибудь убивали человека? Может, хотя бы калечили?
Я — да. Еще в детском саду.
Ему было пять лет. Его звали Тимур. Он плевал мне в кашу и в какао. Он называл меня жирной коровой. Он пихался локтями. Он подговорил против меня всю группу. Тогда я еще не нашла нору моей волшебницы, и некому было мне помочь. Но я справилась сама. Я хотела просто убить его имя. Тимур. Тимур. Тимур. Тимур. Тимур… Чтобы оно сдохло наверняка, убивая, я произносила его вслух. При всех. Был тихий час, я встала со своей раскладушки, подошла к тому месту, где он спал, и сказала:
— Тимур.
Он проснулся.
Я сказала:
— Тимур. Тимур. Тимур.
Он заржал.
Они все заржали.
Я сказала:
— Тимур. Тимур. Тимур. Тимур. Тимур.
Они все смеялись. Они кричали:
— Корова свихнулась!
— Ольг Ванна, идите скорее сюда, наша корова с ума сошла!
А я говорила:
— Тимур. Тимур. Тимур. Тимур. Тимур.
Говорила, пока оно не перестало извиваться и дергаться, его имя. Пока оно не застыло бесформенным «мурти-мурти».
Когда я в последний раз сказала «Тимур», мне показалось, что в его глазах я заметила страх. Он почувствовал.
Трудно жить, когда твое имя убито.
На следующий день он был какой-то вялый и грустный — настолько, что даже не лез ко мне. А через день он вообще не явился.
На третий день Ольга Ивановна строго спросила:
— Кто из вас дружит с Тимуром?
И как-то странно оглядела всю группу.
Они все молчали, трусливые твари. Видимо, по ее тону они догадались, что дружить с Тимуром нельзя.
— Ребята, — сказала она уже мягче. — Кто из вас водился с Тимуром? Я не собираюсь вас наказывать. Наоборот, тех, кто признается, я отпущу домой до конца недели.
— Я водился!
— И я!
— И я!
— И я дружил!
— Врешь, ты с ним наоборот дрался!
— Я его лучший друг!
В детском саду объявили двухнедельный карантин.
Тимура мы больше не видели. Ольга Ивановна сказала, что он переехал в другой город. Вторая воспитательница сказала, что он перевелся в другой детский сад. Нянечка сказала, что он заболел.
А я сказала:
— Если кто-нибудь еще будет ко мне приставать — он тоже исчезнет. Потому что я убью его имя.
А одна из девочек сказала, что ее мама сказала, что я умею наводить порчу.
— Что такое порча? — заинтересовались они.
— Это… это такое значит, что к ней нельзя подходить близко.
— Нельзя, — подтвердила я.
— А еще к ней нельзя прикасаться. И разговаривать с ней тоже нельзя.