— Кому помочь? — пищу я.
— Кому-то, кому повезло меньше, чем тебе.
Он поднимается все выше и выше.
— Кому? Кому повезло меньше?
Он не отвечает, но я и так уже понимаю кому.
Она все-таки помогла мне, моя добрая волшебница.
Мы идем по лесной тропинке. У нас у всех грустные лица, и у меня тоже. Сейчас нельзя улыбаться. Мы все говорим шепотом, и я тоже. Сейчас нельзя говорить громко.
Это я скатилась на лыжах по крутому западному склону, это я упала, это я едва не разбилась, но мой отец несет на руках не меня.
Он несет Леночку. Ее длинные тонкие ноги некрасиво болтаются. Леночкин папа молча идет рядом и внимательно рассматривает снег. Почему же он не несет ее сам? Почему это делает мой отец?
На снегу там, где проходит отец, остаются маленькие красные дырочки. Это из-за Леночки. С ее красивого горнолыжного костюма падают красные капли и буравят дырочки в снегу.
Я трогаю свои щеки — и не чувствую ничего. Совсем ничего.
— Бедная девочка, — шепчет мне незнакомая женщина в горнолыжном костюме. Она зачем-то идет вместе с нами.
— У меня обморожены щеки, — шепотом объясняю я ей.
— Бедная маленькая девочка, — шепчет женщина прямо мне в ухо, как будто выдает чужую страшную тайну. — Какое несчастье! Единственный ребенок в семье… Ее мать еще не знает… Я живу с ними рядом, в АВ.
— О чем мать еще не знает? — вслух спрашиваю я.
Мой отец неприязненно оглядывается на меня. Леночкин отец останавливается и низко склоняется над сугробом, как будто хочет получше рассмотреть красные дырочки.
— Ш-ш-ш, — тихо шипит женщина. — Не надо говорить так громко… Мать Лены еще не знает, что случилось.
— А что случилось? — шепотом спрашиваю я.
Женщина удивленно смотрит на меня и отводит взгляд.
— Это твоя подружка? — спрашивает она.
Я молчу, потому что не знаю, как лучше ответить. Как будет вежливее в этой ситуации.
— Санки, — тихо говорит женщина. — Лена съезжала с горы, и в нее врезались санки. Она их не видела. Она как раз выполняла такое упражнение… Знаешь, она умела так красиво ложиться на спину на лыжи…
— Знаю, — киваю я.
— Красиво, правда?
— Очень красиво.
— …И какой-то идиот въехал прямо в нее на санках. И у него были… у него еще были горнолыжные палки. У них очень острые концы, у этих палок. Совершенно непонятно, зачем ему понадобились горнолыжные палки. На санках-то. Откуда вообще они у него взялись, эти палки! Он потом сказал, что нашел их на вершине горы. Что это не его. Это чьи-то чужие…
— Я думаю, это были его палки, — уверенно говорю я.
— Конечно, конечно, — рассеянно соглашается женщина.
Свои палки я так и не нашла. Но это ведь были не они. Я совершенно уверена, что это были не они. А его собственные палки. Этого идиота на санках. Да и вообще — при чем тут палки?
— Она умерла? — спрашиваю я женщину.
Она снова отводит взгляд.
— Нет… Ну что ты? Конечно, нет…
— А почему она не двигается?
— Она… просто без сознания.
— Что значит без сознания?
— Это значит — она крепко заснула. Бедная, бедная девочка…
Спасибо тебе, волшебница. Ты все-таки помогла мне, моя добрая волшебница.
Когда мы выходим из леса, папа отправляет меня домой, а сам уходит с Леночкиным отцом и с Леночкой на руках.
Он возвращается домой ночью. Его горнолыжная куртка в крови, мама встречает его на пороге, смотрит на куртку и кричит.
Он молча заходит в коридор. На его лице выражение.
Я говорю маме:
— Не бойся.
Я говорю:
— Папа просто помог кое-кому.
И еще я говорю:
— С нами ничего не случится. Ничего не случится, если мы будем дружить с волшебницей.
— С какой еще волшебницей? — раздраженно спрашивает отец.
— С волшебницей, которая живет в горе.
— С какой?!
— Которая живет в горе.
У мамы что-то происходит с глазами. Они становятся большими и круглыми, как два игрушечных шарика, потом снова маленькими и совершенно белыми, как у слепой, а потом они закрываются, и она падает.
Отец молча подходит к ней, молча поднимает ее и относит на кровать. Слышится какой-то шлепок. Потом еще один. Потом непонятное шевеление — и тихий мамин голос.
Отец возвращается в прихожую и молча смотрит на меня. Его куртка в крови. Он пытается расстегнуть молнию, но его руки очень сильно дрожат.
Впервые в жизни я вижу, как у него дрожат руки.
Чужим, хриплым голосом он произносит:
— Никогда. Не говори. Такой. Ерунды.
Я спрашиваю:
— Что с мамой?
— Обморок. Сейчас уже лучше.
Я говорю:
— Папа. У тебя руки дрожат.
— Тяжести, — отвечает он. — Весь день я таскаю тяжести.