— Что?!
Я вздрагиваю от звука его голоса.
— Повторите, что вы сказали, — говорит он.
— Простите. Наверное, я сказал что-то не то? Но повторить не могу. Не помню. Здесь очень жарко. Жарко. У меня что-то… с головой. Может быть, если бы вы выключили…
— Вы только что сказали, что в микрорайоне рядом со станцией метро «Чертаново» в тот вечер было очень много еловых веток, потому что там кто-то умер.
— Ну да, возможно, сказал.
— Что вы имели в виду?
— Но разве… Мне казалось, что есть такая примета… даже, вернее, традиция…
— Что за традиция?
— Устилать еловыми ветками дорогу, по которой несут гроб.
Он смотрит на меня как на идиота.
— Последний путь, понимаете?
— Ну конечно, понимаю, — говорит он раздраженно. — Продолжайте.
— Эти ветки привели меня прямо к подъезду. Я набрал код и…
— То есть это был именно тот подъезд, который вы искали?
— Да.
— Вы это поняли по веткам?
— Нет, конечно. Я посмотрел на номер… кажется.
— Кажется?
— Да, конечно, я посмотрел. Или просто понял… Извините, вы не могли бы… Я что-то плохо себя чувствую.
— Это, наверное, от холода, — говорит он. — Как бы вы у меня не простудились.
Он снимает телефонную трубку, крутит диск:
— Радость моя, принесите нам, пожалуйста, еще один обогреватель. А то мы тут замерзли. — Поворачивается ко мне. — Продолжайте. Вы набрали код — какой?
— Я уже сейчас не помню. Какие-то цифры — они у меня были записаны на бумажке…
— И дверь открылась?
— Да.
— Значит, это действительно…
В комнату врывается толстая жизнерадостная девица с нарисованными глазами. На веках — мазки густого, темно-синего. Жирно обведены черным контуром — до самых бровей, до самых ушей. Из-за этих глаз она похожа на распухшую мультипликационную Дюймовочку В руках у нее обогреватель. Такой же, как тот, что стоит справа от меня.
Этот она устанавливает слева.
— …Значит, это действительно был нужный подъезд? — он говорит громко и нетерпеливо, разве что ногами не сучит. — Я вас спрашиваю: получается, это был нужный подъезд?
Он дотрагивается до своего рта пальцем, морщится. Я вдруг замечаю, что нижняя губа у него треснула — ровно посередине. В ранке — запекшаяся кровь.
— Еще раз спрашиваю: получается, это был…
— Да. Получается, был. Да. Нужный. Да! Да! Пожалуйста, уберите это от меня, мне трудно дышать…
— Продолжайте. Дальше. Как все было?
…Как все было?… Как было?… Еловые ветки… Батареи… Обогреватели… Хвойный запах… меня тошнит от хвойного запаха… и тогда тошнило… только не приносите сюда еще и елку… не украшайте ее при мне… как все было… я ведь уже рассказывал… остановите стены… зеленая центрифуга… зеленый цвет… ядовитый… горячий… воздух…
После репетиции к нам подошла координаторша Любовь Михайловна, субтильная бестолковая тетушка, необычайно крикливая. Говорят, в молодости она училась во ВГИКе — там ей и поставили голос.
Вид у не был немного растерянный, в руках — какая-то распечатка.
— Так… Значит… Вызов есть.
Смотрит в пол. Переминается с ноги на ногу. Говорит почти тихо. Да что это с ней? гуманитарную акцию, что ли, какую-то хочет нам втюхать? Выступление в интернате для детей-сирот?
— Вызов по адресу: Варшавское шоссе, дом 102, корпус 5. Станция метро «Чертаново». К шестилетней девочке… э-э-э… — она странно замялась. — Кажется, на всю ночь.
— Как это? — изумилась Настя. — На всю ночь? Они что, спятили? Не-е, я не пойду. У нас в контракте сказано, что…
— А вам и не придется идти. Мамаша заказала только Деда Мороза, — координаторша сочувственно глянула на меня, — без Снегурочки.
— В смысле? — Настя стянула с головы искусственную желтую косицу и без нее сразу стала выглядеть старше и почему-то толще.
— Мамаша попросила только Деда Мороза, — отчеканила Любовь Михайловна.
Настя скептически фыркнула. Вытащила из мохнатой сумки пудреницу с зеркальцем, разноцветные ватные комочки в пакетике, какие-то тюбики. Быстро и зло стерла с лица серебристые блестки и рыхлый розовый румянец. Стала опять пористо-желтой, как обычно.
— Пойдете? — просительно повернулась ко мне Любовь Михайловна.