Луису повезло меньше.
Его грифон летел рядом, но временами делал это с таким независимым выражением морды, словно считал пассажира неприятным, но временно допустимым грузом. Луис сначала держался за золотое основание крыла, потом за гриву, потом снова за крыло, и каждый раз казалось, что он выбирает наиболее подходящий способ ухватиться, при этом избегая риска падения.
— Наталья! — крикнул он, когда грифон резко нырнул вниз и тут же поднялся обратно. — Как вы научились их укрощать?
Она повернула голову. Ветер растрепал несколько прядей у её лица, и улыбка вышла почти беззаботной.
— Я не училась.
— Прекрасно. Очень обнадёживает.
— Мне не нужно их укрощать, — сказала Наталья. — Они подчиняются моим капризам.
Луис посмотрел на её грифона, потом на своего.
— Вашим капризам?
— Да.
— То есть моя жизнь сейчас зависит от вашего настроения?
Наталья сделала вид, что задумалась.
— В общих чертах — да.
Луис крепче вцепился в гриву.
— Тогда я официально прошу вас находиться в хорошем настроении хотя бы до приземления.
Она рассмеялась.
Смех получился лёгким, живым, неожиданно близким. Луис услышал его сквозь ветер и сам невольно улыбнулся, хотя сидел на существе, которое явно мечтало доказать, что гравитация всё ещё существует. После всего, что случилось за последние сутки, этот короткий смех показался ему почти чудом. Не спасением города, не мистическим резонансом, не волей Санкт-Петербурга — просто смехом женщины, рядом с которой даже полёт на упрямом грифоне становился терпимым.
Они снизились, чтобы лететь ближе к дороге. Так было легче ориентироваться. Внизу блеснул мокрый асфальт, промелькнули дорожные знаки, редкие утренние машины и длинная полоса шоссе, ведущая к городу.
Наталья посмотрела на Луиса внимательнее.
— Вы правда верили Дмитрию Петровичу?
Луис помрачнел.
Грифон под ним почувствовал перемену и чуть выровнял полёт, будто даже ему стало ясно, что вопрос неприятный.
— Верил, — сказал Луис. — Долгое время. Он был одним из тех людей, кто умел говорить о городе так, будто действительно его слышит. Не как чиновник, не как карьерист, не как человек, который хочет власти. Как исследователь.
— А теперь?
— Теперь я понимаю, что ошибался.
Он посмотрел вперёд, туда, где за дальними крышами уже угадывалось дыхание большого города.
— Я никогда не думал, что он нас обманет. Тем более что использует службу небесных дел для такого. Мы работали с аномалиями, изучали их, спорили, ошибались, но всё это должно было служить городу. А не тому, кто решил, что может забрать город себе.
— Осторожно! — вдруг крикнула Наталья.
Снизу резко выскочил грузовик. Он шёл по дороге быстрее, чем следовало, и его высокая будка пронеслась так близко к грифону Луиса, что крылатый зверь взвился вверх с обиженным рыком. Луис едва не съехал набок, чудом удержался и выругался так тихо, что Наталья не разобрала слов.
Зато грифона она поняла прекрасно.
Он повернул голову к дороге и издал длинное, сердитое рычание, в котором было столько выразительности, что даже без перевода становилось ясно: водитель грузовика только что услышал очень древнее мнение о своём стиле вождения.
— Что он сказал? — спросил Луис, пытаясь снова сесть нормально.
Наталья прикусила губу, чтобы не рассмеяться.
— Лучше вам не знать.
— Настолько плохо?
— Он возмущён.
— Это я понял.
— Особенно его задело, что грузовик с московскими номерами.
Луис на секунду замолчал.
Потом посмотрел на Наталью.
— Серьёзно?
— Совершенно.
Грифон снова рыкнул вниз, явно добавляя что-то про столичных водителей, дорожную культуру и моральное падение современного транспорта.
Наталья не выдержала и рассмеялась. Луис тоже. Смех сорвался у них почти одновременно — не громкий, не совсем беззаботный, но настоящий. В этом смехе было облегчение, усталость, страх и что-то тёплое, что появлялось между ними всё чаще, хотя оба пока делали вид, что заняты исключительно спасением города.
— Кажется, ваш грифон плохо относится к Москве, — сказал Луис.
— Он просто ещё не знает, что я тоже оттуда.
— Думаю, он сделал для вас исключение.