— Почему ты вдруг притворяешься, что у тебя есть моральный хребет? — спрашиваю я, слыша, как ужасно я звучу, даже когда слова срываются. Она извивается подо мной, и я прижимаю её обратно к матрасу не думая, моя хватка крепчает.
— Я... мне страшно, Джуд, — шепчет она. — Остановись.
— О? Ты скучаешь по власти, которая у тебя была раньше? Вот оно что? — Мой голос холодный, отстранённый, будто кто-то другой говорит через мой рот. Я не думаю, что моргал минутами. Я наклоняю голову и впиваюсь зубами в её горло. Она взвизгивает, её тело напрягается подо мной. Всё моё тело вибрирует от ярости, направленной на физическое облегчение. И затем что-то щёлкает.
И я вдруг вижу, кем я собираюсь стать.
Нет.
Я отталкиваюсь от неё так быстро, что падаю с кровати, проводя обеими руками по волосам, грудь вздымается. — Прости, — хриплю я, слова вырываются из меня. — Я — блядь. Прости.
Адриана медленно садится, глядя на меня так, будто всё ещё искренне боится, что я причиню ей боль. Она держится за горло, куда я укусил.
Хорошо, сучка. Бойся меня, блядь.
Нет, нет, нет, нет...
— Я почти... — Мой голос срывается. Я сильно качаю головой, встаю, прохаживаясь раз, два, будто могу перешагнуть это чувство потери контроля. Алексей нашёл демона внутри меня и выманил его на поверхность. Мои руки не перестают трястись. Я думал, что у меня ещё есть черта. Я даже не знаю, где она теперь.
Я падаю на пол и остаюсь там надолго, глядя в ничто, пытаясь замедлить стук в груди. Матрас тихо скрипит позади. Я сначала не поворачиваюсь. Я не доверяю тому, что увижу на её лице.
Тихие шаги пересекают пол. Затем она опускается рядом, оставляя несколько дюймов пространства между нами, пока мы сидим у кровати. Никто из нас не говорит. Комната тусклая, единственный свет от лампы у окна, всё залито тусклым золотым туманом, который делает ночь тяжелее, чем она уже есть.
Проходят минуты. Может, больше, я не знаю.
Она кладёт свою руку на мою, и моё горло сжимается. Я не отодвигаюсь. Мы просто сидим так, дыша одним тихим воздухом, два человека, которые не знают, как исправить то, что происходит, но не готовы сидеть через это в одиночестве. Я смотрю в пол и тяжело сглатываю.
— Я не хотел, — говорю я наконец, голос хриплый и едва слышный.
— Я знаю, — говорит она. — Всё в порядке.
Хотел бы я верить ей... но я не верю.
Глава 31
ДЖУД ГРЕЙВЗ
На этот раз они не бросают меня в комнату. Они вводят меня. И когда я проснулся, Адрианы не было рядом. Так я понял, что что-то не так. Эрик справа, Айден слева. Они ведут меня вниз, в подвал, и закрывают за нами дверь.
Алексей уже внутри, небрежно прислонившись к металлическому столу, рукава закатаны до локтей, будто он готовится к бумажной работе, а не к чему-то подобному. — Доброе утро, — приятно говорит он.
Моя челюсть сжимается. Я не отвечаю. Но затем мой взгляд метается и останавливается на Адриане. Она сидит через комнату, запястья прикованы к подлокотникам стула, лодыжки связаны, полоска марли свободно заклеена у рта — больше символически, чем необходимо. Её глаза широки, когда они встречаются с моими. В её взгляде мелькают и облегчение, и ужас.
Что-то скручивается в груди, и Алексей быстро это замечает.
— Расслабься, — легко говорит он. — Это не наказание. Это просто оценка.
Эрик нажимает рукой на моё плечо и подталкивает меня в центр комнаты. Сегодня на мне нет оков, и это тревожит.
— Стой неподвижно, — говорит Алексей. — Руки по швам.
Я просто смотрю на него мгновение, пытаясь понять, что он собирается делать.
— подчиняться, — повторяет он. Подчинись.
Как будто моё тело не может иначе, я делаю, как он говорит.
Айден подходит ближе сзади. Он не касается меня, но он достаточно близко, чтобы я чувствовал его присутствие. Это очевидное напоминание, что если я не буду сотрудничать, они заставят меня.
Медленно я опускаю руки по бокам и сосредотачиваюсь на дыхании.
Алексей слабо улыбается. — Хорошо. Сегодня мы проверим кое-что простое. Ты останешься именно там, где стоишь. Никаких движений, вмешательства или реакции.
Дыхание Адрианы учащается, стул слегка скрипит, когда она шевелится. Её глаза впиваются в мои, ища, уже умоляя.
Алексей идёт к ней, его шаги жутко неторопливы. — Понимаешь, — продолжает он разговорным тоном, — боль временна. Обусловливание — более постоянно. Боль учит тело. Обусловливание учит разум, что ему позволено делать. — Он поворачивается обратно ко мне. — И сегодня мы подтвердим, веришь ли ты всё ещё, что тебе позволено вмешиваться или вообще, блядь, заботиться.