Я бросаюсь на мысль, импульс, ярость — затем останавливаюсь. Костяшки сжимаются в кулаки, я прижимаю их к раковине, опуская голову между рук. Ярость всё ещё здесь, но я подавляю её. Он хочет убить те части меня, которые достойны любви. Её.
Не думай о ней. Забудь её.
Адриана не отходит. Её пальцы зависают над моей рукой, и в её глазах искренняя обеспокоенность, будто ей вдруг не всё равно.
Я тяжело сглатываю, чувствуя вкус крови и желчи. Я закрываю глаза и делаю медленный, дрожащий вдох.
Я ненавижу его, блядь.
Адриана наклоняется ближе, голос теперь тише. — Всё будет хорошо. — Но звучит она не очень убедительно.
Я поднимаю на неё взгляд, едва видя сквозь затаённую ярость. Я хочу кого-то убить. Вместо этого я снимаю одежду. Она тихо наблюдает за мной, пока я захожу в душ, вода такая горячая, что обжигает кожу.
Она бьёт по плечам, сначала стекая красной, затем светлея. Челюсть пульсирует при каждом движении. Я упираюсь одной рукой в плитку и дышу через нос, изо всех сил пытаясь не сорваться.
Голос Адрианы звучит тише, чем я ожидал. — Джуд.
Я стою лицом к стене, вода льётся на лицо. — Тебе следует уйти.
Она не уходит. Я слышу, как она подходит ближе, останавливаясь перед струями. — Нолан не знает, что делает, — тихо говорит она. — Он думает, что он неуязвим, потому что приносит людям деньги.
Я издаю горький смешок. — Поздравляю. Ты раскусила его. Спустя всё это время.
— Я серьёзно, — настаивает она. — Алексей — другой.
— Без блядских шуток.
Она сглатывает. — Я не думаю, что Нолан понимает, насколько это на самом деле опасно.
Я наконец поворачиваю голову достаточно, чтобы посмотреть на неё сквозь стекло. Её руки скрещены на груди, ногти впиваются в кожу. Она выглядит… испуганной. Это бесит меня больше, чем если бы она была просто жестокой. По крайней мере, к этому я привык.
— И что, — ровно говорю я. — Теперь ты обо мне беспокоишься?
Её взгляд встречается с моим. — Да.
Я резко выключаю воду, тишина звенит в ушах. Я хватаю полотенце и оборачиваю его вокруг талии. — Не делай этого, — резко бросаю я.
Она вздрагивает. — Чего?
— Не притворяйся, что я тебе небезразличен, — говорю я. — Ты слишком много сделала мне для этого дерьма.
Её рот открывается, затем снова закрывается. Она выглядит так, будто хочет спорить.
— Что бы это ни было, — продолжаю я, подходя ближе. — Это не забота. Не вина. Это страх. И он даже не за меня — он за тебя. Я вижу тебя насквозь. Всегда видел.
— Это не —
— Ты не можешь переписывать историю сейчас, — перебиваю я. — Ты не можешь прикасаться ко мне, когда хочешь, а затем внезапно решить, что ты на моей стороне. Я трахаю тебя, потому что должен. Иначе вы с Ноланом сделали бы мою жизнь ещё хуже, чем она есть.
Её глаза краснеют и стекленеют, будто она сдерживает слёзы. — Я просто не думала, что он зайдёт так далеко.
Я снова смеюсь — коротко, без юмора. — О, так вы с Ноланом можете использовать и насиловать меня сколько угодно. Но когда собака покрупнее, с челюстями побольше, вгрызается в меня, вам это не нравится?
Тишина обрушивается между нами.
Она подходит ближе, колеблется, затем останавливается. — Я не хочу, чтобы он сломал тебя.
Я встречаю её взгляд полностью, позволяя ей увидеть, насколько пустым я себя чувствую. — Он уже ломает.
Она закусывает щёку изнутри.
Я отворачиваюсь, хватая чистую одежду со стойки. — Тебе следует лечь спать, — говорю я. — Ты не помогаешь.
Она задерживается на секунду дольше, будто хочет сказать что-то ещё. Извинение, возможно. Признание. Что-то, что могло бы сделать этот момент более значимым, чем он должен быть. Но она не говорит. Дверь щёлкает за ней. И я остаюсь стоять, ярость всё ещё пульсирует в каждой клетке. Её внезапная забота обо мне не меняет того, что они со мной сделали.
Или того, кем я становлюсь из-за этого.
Я сажусь на край кровати, воображая, что мои ноги свисают над бесконечной бездной.
Интересно, такой будет смерть. Просто... темнота.
Ковёр впивается в подошвы ног, возвращая меня сюда. Костяшки разбиты от сегодняшней драки. Кровь запеклась под ногтями, но мне не хочется ничего с этим делать сегодня. Я устал.
Я вдыхаю через нос. Выдыхаю через рот. Позади меня — слабый шорох ткани. Адриана пересекает комнату со стаканом воды и садится на кровать. Но не прикасается ко мне. Слава богу. Я смотрю на дальнюю стену, челюсть сжата так сильно, что можно расколоть коренной зуб. Каждый раз, когда я моргаю, я вижу грёбаное лицо Алексея, ухмыляющегося так, будто он не верит, что я когда-нибудь пролью его кровь на этом бетонном полу.