Щёлк.
Щёлк.
Щёлк.
Мы трое прибываем вместе — единые и безразличные. Внутри шум мгновенно сменяется мягкой оркестровой музыкой и смехом, отскакивающим от мраморных стен. Потолки парят над нами, люстры льют свет, как созвездия. Все здесь пахнут дорого и выглядят безупречно.
Хизер наклоняется ближе, её голос едва выше шёпота. — Эмма, — шепчет она, глаза широко распахнуты, пока она сканирует комнату, указывая на нескольких известных людей. — Это — боже мой. Подожди, это —
— Знаю, — шепчу я в ответ, стараясь не смотреть. Хотя я слышу песню «The Beautiful People» Мэрилина Мэнсона в голове, глядя по сторонам. — Безумие.
Знаменитости проплывают мимо, будто это ничего. Актеры. Дизайнеры. Люди, чьи лица я видела на обложках журналов, стоя в очереди в продуктовом магазине. Я вдруг очень остро ощущаю своё сердцебиение, то, какая я маленькая в такой комнате.
Майк, тем временем, абсолютно на месте.
Он легко вливается в разговоры, пожимая руки, приветствуя людей по имени. Кто-то хлопает его по спине. Кто-то ещё делает комплимент его костюму. Когда имя Джуда всплывает — а это происходит больше одного раза, — он не вздрагивает.
— Джуд борется, — плавно говорит он, голос тёплый, но твёрдый. — Мы даём ему пространство. Надеемся, что ему скоро станет лучше.
Озабоченные кивки. Сочувственные бормотания. Но никаких расспросов, к счастью. В их мире наркотики и срыв с катушек часто просто часть голливудского опыта.
Время тянется, размываясь. Я хватаю бокалы с шампанским с проходящих подносов скорее по необходимости, чем по желанию, отпивая ровно столько, чтобы нервы не поглотили меня целиком. Я веду светские беседы, делаю комплименты платьям, вежливо киваю.
Проходит час.
Болят ноги, улыбка уже трещит по швам. Я не знаю, сколько ещё я это выдержу…
Затем Майк замирает. Я сразу чувствую изменение в его позе и вижу, как его внимание обостряется. Его взгляд устремляется через комнату. — Вот он, — бормочет он под нос. — Говорил же, он персонаж.
Я следую за его взглядом и сразу понимаю.
Тот, кого я могу только предположить, — Рук, стоит у края галереи, будто он не совсем принадлежит этому помещению — или этому веку. Длинные каштановые волосы спадают за плечи. Острый профиль. Тёмные глаза, которые, кажется, каталогизируют всё и всех без усилий. Он одет в обтягивающие чёрные джинсы на мускулистых бёдрах, коричневую рубашку с пуговицами, небрежно закатанную до локтей.
Он выглядит… странно здесь. Как кто-то, выползший из другого мира и случайно забредший в этот.
Мой пульс учащается. Это он. Джуд убил его брата.
Человек, который может быть нашей единственной надеждой.
Я тяжело сглатываю, пальцы сжимаются вокруг бокала с шампанским, пока Майк незаметно приближается ко мне.
— Сохраняй спокойствие, — шепчет он. — Дай мне подвести нас поближе. Когда момент откроется, ты вступаешь.
Я киваю, даже если пульс стучит в ушах.
Улыбайся.
Дыши.
Не думай о том, что Джуд увидит эти фотографии.
Через комнату Рук слегка поворачивается — и на секунду его взгляд скользит к нам, и что-то острое проходит в его глазах.
Майк не колеблется. Он вступает с лёгкой улыбкой, расслабленной позой. — Рук, — говорит Майк, протягивая руку. — Не ожидал увидеть тебя здесь, но, наверное, это логично.
Рук смотрит на руку сначала. Затем на лицо Майка. Его глаза сужаются — не враждебно, но и не дружелюбно. Но наконец, после паузы, он принимает рукопожатие. — Майк Прескотт, — говорит он. Его голос гладкий. — Всё ещё дышишь. Вижу, это не изменилось.
Улыбка Майка не дрогнула. — Каким-то образом.
— Всё ещё сучка Нолана? — небрежно спрашивает он.
Майк фыркает. — Нет. Слава богу.
Взгляд Рука переключается на меня. Затем на Хизер. Он задерживается на ней дольше, чем мне нравится — не в сексуальном ключе, а в оценивающем. — И кого ты привёл с собой? — спрашивает он.
Майк поворачивается, делая полшага вперёд, становясь перед нами. — Друзей, — говорит он. — Слушай, у тебя есть минутка? Где-нибудь потише?
Рук снова изучает его. Уголок его рта приподнимается, но это не совсем улыбка. Ему, наверное, под тридцать с хвостиком, и он был бы красивым мужчиной, если бы не был таким чертовски напряжённым. Одно знание того, что он имеет дело с тьмой, заставляет меня чувствовать себя на грани. Он лениво указывает на огромную картину у дальней стены — тёмные масла, жестокие мазки, что-то сырое и яростное, едва сдерживаемое под слоями лака.