Нолан наблюдает за нами. Он прочищает горло. — Ну, — неловко говорит он, пытаясь звучать непринуждённо. — Похоже, ты наконец добился того, чтобы ты ему понравился. — Он указывает на мою голову у неё на коленях.
Её тело застывает. Медленно она поднимает на него взгляд. Её лицо искажается, но оно пустое.
Я зажмуриваюсь, ещё одно рыдание разрывает меня, когда комната снова наклоняется. Нолан недостаточно напуган. Не Алексеем или тем, что он сделал.
Не тем, во что он превращает меня.
Я просыпаюсь медленно. Не тот дикий, панический рывок, которого я научился ожидать, а тяжёлый, наркотический подъём обратно в тело. Одеяла тёплые. Моя голова кажется полной, мысли отстают на полсекунды. Я моргаю, осознавая, что я в нашей кровати. За окном яркое послеполуденное солнце, даже если шторы затянуты.
Я пытаюсь пошевелиться, и боль распускается по руке. Я вдыхаю и осторожно поворачиваю плечо, сердце начинает биться быстрее, когда осознание возвращается. Я чистый. Это следующее, что я замечаю. Засохшая кровь исчезла, на мне мягкая одежда. Мои спортивные штаны и футболка. Кто-то переодел меня. Кто-то вымыл меня.
У меня выворачивает желудок. Я медленно поднимаю руку, зрение плывёт, когда я подношу её ближе. Внутренняя сторона локтя — месиво — фиолетовые и жёлтые синяки буйно цветут под кожей. Вена выделяется, будто её травмировали. Будто кто-то промахнулся и ему было всё равно.
Я тяжело сглатываю, горло сжато, и позволяю руке упасть обратно на матрас. Затем я чувствую тяжесть рядом со мной. Я поворачиваю голову.
Адриана спит на боку, лицом ко мне. Волосы рассыпались по подушке. Одна рука свернута у рта, другая лежит рядом с моей грудью. Она выглядит мирной и нормальной. Будто она не тратила годы на то, чтобы причинять мне боль. В груди болезненно сжимается, и непрошеная мысль проскальзывает:
Я скучаю по тем временам, когда она была одной из худших вещей в моей жизни.
Тогда была иерархия боли. То, что я мог хотя бы измерить. То, что я мог вытерпеть и всё ещё узнавать себя после. Теперь она — меньшее зло. Осознание этого заставляет меня чувствовать тошноту.
Я смотрю на неё и пытаюсь собрать кусочки. Должно быть, она отмыла меня. У Нолана не хватило бы желудка для этого. Он едва смотрел на меня, когда я был в таком состоянии. Адриана — да. Всегда так было. Она мерзкий человек. Это не изменилось.
Но она знает, что мы все в заднице.
Она не может уйти. Не по-настоящему. Нолан контролирует её деньги, её доступ, всю её жизнь. Если она уйдёт, у неё ничего не останется. Ни страховки, ни личности за пределами того, что он построил вокруг неё.
В некотором смысле… она тоже в ловушке.
Это не оправдывает её. Это просто делает всё более запутанным. У неё была власть надо мной. Настоящая власть. И она использовала её. Снова и снова. Забирала то немногое, что у меня оставалось, и трахала меня так, что это было сбивающе с толку и… навсегда. Я никогда не забуду те времена, когда она полностью игнорировала меня ради собственного удовольствия.
Когда ты спотыкаешься в темноте, ты хватаешься за любой доступный свет. Даже если твоя хватка слишком сильна. Даже если ты не осознаёшь, пока не станет слишком поздно, что ты держишь не свет —
Ты душишь его.
Вот что я сделал бы с… ней… если бы остался в Сисайде. Она была моим светом. Поэтому вместо того, чтобы задушить её, я убрал себя обратно в темноту.
Я лежу, глядя на спящее лицо Адрианы, рука пульсирует, тело тяжёлое от наркотиков, воспоминаний и стыда, и гадаю, когда именно исчезла черта. Когда выживание перестало выглядеть как надежда и начало выглядеть как это.
На этот раз, когда я просыпаюсь, вокруг темнота. Единственный свет просачивается сквозь щели штор из города внизу. Я вздыхаю, обнаруживая, что тело Адрианы прижато ко мне.
Её спина изогнута в мою сторону, моя рука обхватывает её талию, ладонь лежит выше бедра. Мои пальцы сжимаются не думая, будто моё тело помнит это больше, чем мой разум. Я спал в постели с Адрианой больше, чем с кем-либо ещё… кроме Майка, возможно. Я жалею, что это так.
Я моргаю и позволяю неподвижности осесть.
Это неправильно.
Но моё тело не протестует. В груди сжимается, острый укол стыда, и всё же я не отстраняюсь. Боль в руке не так сильна, как раньше, к счастью. Или, возможно, потому что она просто похоронена под потребностью, которую я не хочу признавать. Комфорт.
Она слегка шевелится, и движение заставляет её волосы коснуться моего предплечья. Она бормочет что-то, полслова и вздох. — Джуд…
Я замираю. А затем, не думая, я притягиваю её ближе. Моя рука сжимается вокруг её талии, и я чувствую жар её кожи сквозь ткань рубашки. Это не приятно. Это даже не совсем удобно.