Она кажется… маленькой.
Тихий смех доносится из коридора за мной, возвращая меня из мыслей. Дверь спальни приоткрыта ровно настолько, чтобы я видела тонкую линию темноты из коридора. Я подхожу ближе и выглядываю.
Рэйф и Адела стоят прямо за дверью своей спальни, наполовину скрытые тенью. Он без рубашки, широкие плечи ловят тусклый свет, мышцы перекатываются по плечам. Она прижата к стене, одна нога слегка согнута, одна его рука опирается рядом с её головой. Он страстно целует её. Её пальцы впиваются в его волосы, а его другая рука, кажется, занята между её ног. Его рот спускается к её челюсти, к горлу. Ниже…
Я отступаю, прежде чем они меня замечают. Резкая вспышка боли, ревности и тоски переплетается под рёбрами. Я думаю, что скоро начну лучше понимать таких людей, как они.
Эта мысль должна меня пугать.
Они — насилие, любовь и опасность. И вместо того чтобы отшатываться от этого, я чувствую, как изучаю реальность этого, задаваясь вопросом, чего бы это стоило — стать такой же несокрушимой. Я всегда думала, что я моральна. Законопослушна. Хороша.
Но Джуд — моя слабость. Всегда был. Я нарушу законы ради него. Я разрушу жизни. Я сожгу всё дотла, если это будет означать, что он жив. Если это будет означать, что он вернётся живым.
Это любовь?
Или это что-то ядовитое, что кажется святым только потому, что причиняет боль? Я не знаю точно. Я должна знать, да?
Я тихо возвращаюсь в кровать, скользя обратно под одеяло. Майк шевелится, инстинктивно перекатываясь ближе. Я слушаю их ровное дыхание и гадаю, какой станет наша жизнь.
Я просыпаюсь от голосов внизу. Мгновение я лежу неподвижно, позволяя телу решить, хочет ли оно двигаться. Когда я наконец свешиваю ноги с кровати, комната пуста.
Я заворачиваюсь в халат и иду по коридору, стараясь не хлопать дверью. Ковровая дорожка толстая и мягкая под ногами, заглушая звук шагов.
Гостиная залита утренним светом, запах кофе доносится до меня. Хизер и Майк сидят у кухонного островка с Рэйфом и Аделой, кружки в руках. Они все расслаблены, смеются над чем-то, что сказал Майк.
Адела готовит кофе. Она наливает ванильные сливки в латте, наблюдая за завихрениями. Когда она поднимает взгляд, он останавливается на мне. И я чувствую, что она видит каждый слой меня насквозь.
— Доброе утро, — говорит она, тёплая, как солнце.
— Утро, — отвечаю я, голос хриплый.
Рэйф поднимает голову и мягко улыбается. Мне вдруг трудно не представить их целующимися в коридоре прошлой ночью. — Ты наконец встала, — говорит он.
Я сглатываю, пытаясь успокоить пульс. — Ага. Не могла уснуть.
Адела ставит передо мной латте. — Ты всё ещё уставшая, — говорит она, изучая моё лицо.
Я киваю раз. — Наверное.
Её взгляд скользит к дверям террасы, и я чувствую приглашение прежде, чем она говорит. — Пойдём со мной, — мягко говорит она.
Рэйф наклоняется и целует её в лоб, его улыбка не колеблется. Мужчина безумно влюблён в неё и собственнически настроен. Это заставляет меня улыбнуться, честно. В ужасный момент я желаю, чтобы у меня был мужчина, который был бы так же одержим мной. Кажется, Джуд сдался. И это отвратительное чувство. Но я понимаю, что всё гораздо сложнее. И всё же часть меня, которая хочет играть жертву и закатывать истерику, действительно верит в это.
Терраса прогрета утренним солнцем, хотя в воздухе всё ещё чувствуется осенняя свежесть. Камень под ногами прохладный, но достаточно тёплый. Я вдыхаю и позволяю свету коснуться лица.
Адела останавливается на краю террасы, глядя на задний двор. — Я хочу поговорить с тобой.
Я киваю, внезапно осознавая, какой маленькой чувствую себя рядом с её внушительным присутствием.
Она поворачивается ко мне, спокойная, но прямая. — Ты боишься.
Я хочу отрицать это, притворяться, что я сильнее. Но правда застревает в горле. — Ага, — признаюсь я. — Немного.
Её губы изгибаются. — Это не слабость, знаешь. Я думаю, ты храбрая.
Я моргаю. — Почему?
Она вздыхает. — Ну, во-первых… ты стоишь в моём доме, — просто говорит она. — И потому что ты делаешь всё возможное, чтобы спасти человека, который, вероятно, проходит через ад в этот самый момент.
Моё горло сжимается.
Она подходит ближе. — Если ты найдёшь его, — мягко говорит она, — он не будет прежним. Этот мир жесток, Эмма. Он меняет людей. Многих — навсегда.