Перед глазами побежали круги, а в уши вновь начал вползать, казалось бы, только что исчезнувший неразборчивый шёпот. Сделав ртом громкий прерывающийся вдох, я, завалившись набок, отключился. В обступившей меня пустоте поплыли тёмно-алые сгустки. Я ощущал себя частью этих сгустков и понимал, что принадлежу этой самой пустоте. Сейчас я был с ней нерушимым единым целым. Я больше не чувствовал своего тела, не мог пошевелить конечностями или моргнуть глазами. И очень быстро мне стало понятно, что теперь оно попросту отсутствует. Оно больше не воспринимается мной как некая видимая физическая форма. Как оболочка. Всё происходящее вокруг меня слилось в цельную картинку. Казалось, что теперь я могу видеть единомоментно со всех ракурсов разом. Эти новые ощущения воспринимались мной вполне естественно и казались очевидными. Как ни странно, осознав всё это, мой разум не испытал ни переходящего в панику страха, ни дискомфорта, ни даже какого-либо интереса к происходящему. Я вообще не испытывал больше никаких чувств и эмоций. Ведь испытывать чувства и эмоции — это всё прерогатива биологических организмов. Организмов, достаточно развитых и имеющих в свою очередь достаточно развитую нервную систему, но самое главное — живых! Я же почему-то был уверен, что назвать меня живым в данный момент было бы ошибкой. Нет... Сейчас я точно не был чем-то живым... По крайней мере, в самом обычном понимании этого слова. Хотя и мёртвым, как мне казалось, я также не был... Я просто был частью неизвестной всепоглощающей пустоты, которую изредка продолжали наполнять собой тёмно-алые всполохи. И как только я сумел до конца осознать это, как только смог принять свою новую форму и своё новое естество, в тот же самый момент пустота вокруг начала заполняться. Небрежными, едва уловимыми штрихами в ней начали прорисовываться очертания различных предметов, давая пространству вокруг обрести свои границы. Предметы эти неспешно принимали всё более чёткую форму, постепенно наполняясь цветами и объёмом, плавно заполняя собой пространство вокруг. Спустя время ещё совсем недавно безликую пустоту теперь обрисовал собой некий сюжет. Я отчётливо увидел убранство комнаты, возникшей среди чёрного безжизненного вакуума. Вот прямо у стены, обклеенной зелёными обоями, на небольшом журнальном столике стоит цветной старенький телевизор. Вот слева от этого телевизора виден лакированный гарнитур цвета тёмной вишни с открытой дверцей мини-бара, в котором стоят разнообразные бутылки с алкогольной продукцией. Все предметы вырисовывались чётко и объёмно, практически не размазываясь по пространству. Справа от телевизора были видны задвинутые шторы, за которыми угадывались очертания оконных проёмов и стоявших на подоконнике цветочных горшков. А на потолке, украшенная узорчатыми плафонами, висела люстра. Внезапно я услышал, как откуда-то справа, из остатков пустоты, начали доноситься неразборчивые взрослые голоса, прерываемые иногда заливистым женским смехом. Но сколько бы я ни вслушивался, как бы ни напрягался в попытках понять хоть слово — всё было без толку. Разобрать, о чём шёл разговор, было невозможно, и я попросту плюнул на это дело, решив для себя, что в данный момент это неважно. Важным сейчас было другое — а именно то, что начало происходить в этой комнате. Я увидел, как перед телевизором, словно призрак, образовался полупрозрачный, слабо различимый силуэт сидящего ко мне спиной ребёнка. Почему-то я был уверен, что это непременно мальчик. И этот мальчик сейчас неотрывно смотрел в экран телевизора, на котором происходило какое-то действие. Изображение выглядело слегка размытым, но если приглядеться, то можно было разобрать, как на экране девушка в красной кофте убегала от обезличенных, похожих на манекены существ. И как бы она ни старалась, как бы ни пыталась оставить их позади себя, они всё равно в конечном итоге настигали её. Я чувствовал, что вот-вот должно было произойти что-то страшное, видя, как на экране крупным планом появляется лицо этой девушки, на котором отображается живой, очаровывающий собой ужас. И вот сейчас! Сейчас! Но... Дальше видеоряд зацикливался и, образуя петлю, начинался заново. И с каждым последующим циклом призрачный силуэт ребёнка становился всё более объёмным, приобретая множество новых деталей. Спустя десяток видимых на экране повторов мне стали различимы тёмные, слегка взъерошенные волосы на голове этого мальчика. Худую его шею скрывал крупный воротник вязанного красного свитера с синей полоской, проходящей по всей длине задней части. А на худых, выступающих из-под свитера ногах виднелись лёгкие байковые тапочки серого цвета, украшенные болтающимися меховыми помпошками. Чем дольше я смотрел на этого находящегося в зацикленной петле ребёнка, тем больше понимал, что мне непременно нужно понять, кто он! Мне во что бы то ни стало нужно увидеть его лицо! Мне нужно понять! Нужно! Вся моя бесчувственность и вся моя безэмоциональность куда-то резко пропали. Я вновь ощущал себя живым и уязвимым. Я ощущал усталость и лёгкую тревогу. Я чувствовал, как в голове вновь хаотично роятся мысли, а в пересохшем рту, в попытках выговорить слова, медленно шевелился язык. Внезапно пространство вокруг меня дрогнуло и, издав мелкую рябь, стало сжиматься. Я поймал себя на том, что мои сухие губы едва шевелятся, а я, словно одержимый, не прекращая, бормочу одно и то же: «Нужно понять! Лицо! Важно увидеть лицо! Важно!» Клокочущее внутри меня беспокойство, словно снежный ком, стремительно разрасталось, ежесекундно увеличиваясь в размерах и поглощая собой мой рассудок. Тогда же я услышал, как всё это время звучащие где-то на отдалении неразборчивые взрослые голоса стали становиться всё тише и тише. И вот в какой-то момент вместо них в мои уши начал проникать до боли знакомый, тихий и липкий шёпот. Обволакивая всё вокруг, он, словно слизняк, медленно и щекотно полз по моим ушным раковинам, пытаясь добраться до мозга. Пытаясь подчинить моё сознание себе. Я увидел, как из пола тонкими, колышущимися, маслянистыми струйками проступила чёрная слизь. Её слегка поблёскивающие тёмные нити потянулись к сидевшему перед телевизором мальчику. Я попытался закричать, попытался предупредить его, чтобы он убегал, чтобы поскорее покинул эту комнату! Но вместо своего голоса я ощутил лишь, как во рту толстым, жирным червём едва шевельнулся пересохший и распухший язык. Стало невыносимо страшно. Я хоть и был способен осознавать происходящее, мог мыслить и ощущать, но всё ещё не был способен пошевелиться. Не был способен произнести ни единого звука. Я не мог даже захрипеть. Всё, что мне удавалось, — это беспомощно вращать глазами, направляя взгляд в разные стороны, пытаясь в хаотичных