, которую, как я помнил, звали Татьяной, какое-то время стояла с задумчивым лицом, словно что-то вспоминая, а потом, резко оживившись, громким сиплым голосом пробасила: — Вениамин Иванович, ну-ка решите вопрос уже с женой или пишем отказ и уезжаем! Время не ждёт! Откуда-то сбоку (да как он всё время так незаметно появляется! — снова удивился я) выскользнул мой сосед и сразу же быстро вполголоса начал что-то говорить своей жене. Иногда он прерывался, казалось, на полуслове и, отвернувшись от супруги, принимался заискивающе общаться то с одной, то с другой девушкой-медиком. Про меня они все, кажется, забыли. Голоса их слились в единый поток звуков, а я ощутил, как страх и безнадёжность постепенно начинают проникать в эту комнату. Свет вокруг заметно притих, а мой нос уловил сильный запах лекарств, который до этого я почему-то не замечал. В ушах неприятно загудело, а перед глазами поплыли круги. Глядя в дальние углы комнаты, которые, словно паутиной, затянул собой сумрак, я увидел тянущиеся из его недр чёрные склизкие нити. Медленно, но неотвратимо они, переплетаясь между собой, заскользили вдоль стен к своей цели — сидящей на диване женщине. Навалившись спиной на стену, я прикрыл глаза, чтобы сдержать подступивший приступ тошноты. И тут до моих ушей долетел новый, не слышанный мной до этого момента звук. — Цок-цок, — раздалось откуда-то снизу. — Цок-цок, — ритмично пробивалось сквозь гул в ушах. — Цок-цок. Я медленно повернул голову в направлении этого звука и, опустив взгляд, увидел, что на полу, на узорчатом ковре, сидит кошка и, не отрываясь, смотрит на меня. В её зелёных с суженными зрачками глазах была заметна едва уловимая ехидца, словно она, посмеиваясь надо мной, давала понять: мол, ничего, смертный, я вижу то же самое, что и ты. Серые в чёрную полоску кошачьи лапы то и дело монотонно переступали с места на место, цепляясь острыми коготками за ворсинки ковра. «Цок-цок», — раздавалось каждый раз, когда одна из лапок приподнималась чуть вверх. Глядя на это завораживающее, словно гипноз, действие, я ощутил, как меня замутило ещё сильнее. Перед глазами всё поплыло, а в ногах появилась предательская слабость. И слабость эта принялась нарастать так, что я буквально вжался спиной в стену, стараясь невзначай не упасть. Пытаясь дышать ровно и медленно, я сумел наконец-то отвести взгляд от кошки, которая теперь выглядела в моих глазах как одно расплывчатое пятно, и повернуть голову в сторону дивана. К моему изумлению, сидящей на нём женщины там больше не было. Вместо неё над узорчатой диванной поверхностью теперь мельтешили похожие на мух мелкие чёрные точки. Мой нос уловил неприятный, не суливший ничего хорошего запах. В воздухе пахло уже не лекарствами. Теперь всё вокруг меня было наполнено ароматом разлагающейся плоти. Воняло Изнанкой. Я почувствовал, как мерзкий холодок начал разрезать мне спину, скользя каплями пота вдоль позвоночника. В ушах гудело. Мозг был готов повернуть необходимый рубильник, отправив тем самым моё сознание в спящий режим. Нужно было сопротивляться. Сумев сделать глубокий прерывистый вдох, я повернул вяло болтающуюся на ослабшей шее голову и внезапно прямо перед собой увидел её! Исчезнувшую с дивана женщину! Хотя правильнее было бы сказать, что увидел я нечто, отдалённо её напоминавшее. Слишком жутко, слишком мерзко выглядело то, что предстало перед моими глазами. Буквально в десятке сантиметров от меня сейчас находилось её лицо. А точнее, уже даже и не лицо вовсе, а то, что от него осталось. Разложившееся, покрытое многочисленными струпьями, оно пузырилось и вздувалось от пульсирующей на нём чёрной слизи. И, словно ком из червей, эта слизь перемещалась по тому месту, которое когда-то было головой. Издав на выдохе резкий, полный отвращения звук, я отшатнулся и, запнувшись, упал на спину. В глазах померкло, а моё сознание отключилось на несколько секунд. Когда картинка перед глазами вновь восстановилась, я увидел, что надо мной стоит, склонившись, та самая болтливая врачиха. Она несколько испуганно и, как мне показалось, чуть удивлённо то и дело повторяла: — А с вами-то что?! Что с вами-то?! Я медленно поднялся и, тихо извинившись, ответил, что со мной всё в порядке, и что я, видимо, случайно запнулся об ковер и упал. После чего девушка-медик медленно и изучающе посмотрела на ковровое покрытие, потом на меня и растерянно произнесла: — Ааа, упали, значит. Понятно. Ну и хорошо, что упали, точнее, хорошо, что целы. После этого она, схватив меня за рукав, быстро затараторила о том, что всё уже готово, что давно пора нести, и что уже, оказывается, дали согласие. Я, ничего не понимая, посмотрел ей за спину и увидел, как откуда-то взялись носилки, которые, бережно прижав к груди, придерживал тот самый Вениамин Иванович. Руки его едва заметно тряслись, а глаза нервно бегали по комнате. Неразборчиво я пролепетал что-то вроде: «Что да, мол, конечно, давайте помогу, раз уж вызвался», — и неуверенно шагнул к носилкам. Переложив с дивана мертвецки бледную и, кажется, уже потерявшую сознание женщину на носилки, мы довольно быстро спустились во двор. Затем так же быстро погрузили её в машину «скорой», которая тут же, взвыв мигалками, унеслась в ночную весеннюю темень. Я стоял у входа в подъезд и молча кивал в ответ на слова благодарности от Вениамина Ивановича, который, крепко сжав мою руку своими двумя слабыми и холодными ладошками, энергично ею тряс. В итоге он сказал мне, что вызовет такси и поедет за супругой следом в больницу. Поедет всенепременно и сиюминутно! Прямо сейчас поедет! Я ещё раз молча кивнул ему в ответ и, развернувшись, вошёл в подъезд, а затем, постояв какое-то время в окружившей меня темноте «предбанника», медленно побрёл по лестнице в свою квартиру. К слову, по прошествии времени я больше никогда их не видел. Ни Вениамина Ивановича, ни жены его Натальи. Никогда. И было понятно мне, с некоторой грустью, что Изнанка проникла тогда в их квартиру неспроста. И, видимо, конец был ожидаем и неизбежен. Сидя на кухонном табурете, я отхлебнул уже успевший давно остыть кофе и, тихо поставив на стол чашку, грустно улыбнулся. Посмотрев в ночную весеннюю тьму, царившую за окном, я услышал, как в моей голове, где-то на отдалении, едва слышно раздалось знакомое: «Цок-цок, цок-цок».