Глава 7
Сильный удар головой и всем остальным телом о что-то твёрдое заставил меня осознать, что я всё ещё жив. Звон в ушах и последовавший за ним хруст костей были настолько сильными, что я невольно взвыл. Я едва успел понять, что только что прилично приложился об стену, как тут же почувствовал ещё один удар — теперь от стремительного столкновения с полом. Сознание, вопреки моей воле, рисовало в воображении странную картину: я, словно пушечное ядро, вылетаю неизвестно откуда и, впечатавшись лицом в стену, камнем падаю вниз. Следом накатила истерика. Я хотел смеяться, хохотать что есть мочи от боли и жалости к самому себе. Хотел и не мог. Лишь чувствовал, как по лицу тёплыми ручейками стекают слёзы. Собрав волю в кулак, я стиснул зубы до скрежета и попытался разомкнуть заплывшие слезами веки. Перед глазами всё плыло. Было крайне трудно держать их открытыми, не говоря уже о том, чтобы попытаться на чём-то сфокусировать взгляд. Вдобавок правый глаз решил зажить своей жизнью: он то начинал, то прекращал подёргиваться в нервном тике. Лежа плашмя на животе, уперевшись щекой во что-то холодное, я уловил легкий химозный запах дешевого линолеума и ощутил, как по лицу одна за другой пробегают струйки холодного воздуха. Я попытался выровнять сбившееся дыхание и сосредоточиться на расплывающейся перед глазами картинке. После нескольких неудачных попыток мне это удалось. В густых, почти осязаемых сумерках я смог различить знакомые очертания прихожей нашей квартиры. Входная дверь была слегка приоткрыта, впуская из подъезда бледно-жёлтый свет и потоки морозного воздуха. «Вот это он меня швырнул мощно. Хорошо, что хоть жив остался», — подумал я. В том, что Человек-Хламида каким-то образом перенёс меня прямо в квартиру, я не сомневался. Правда, я совершенно не понимал, как ему это удалось. Видимо, процесс он до конца проконтролировать не сумел — отсюда и такое болезненное «приземление». «Ладно, надо как-то действовать. Не лежать же тут просто так, холодно всё-таки», — пробормотал я себе под нос, пытаясь встать на ноги. Но моего рвения хватило только на то, чтобы чуть приподняться на локтях. Сил не было. Совсем. Голова кружилась и болела так, что хотелось просто оторвать её и выкинуть, лишь бы избавиться от этой адской боли. Сумерки уже давно сгустились, окутав квартиру тьмой зимнего вечера. Было тихо. Слишком тихо. И что-то в этой тишине было не так. «Дверь!» — мысль, как молния, пронзила моё сознание. В тот же момент я уловил знакомый запах табака, доносящийся из глубины квартиры. Они здесь. Прячутся где-то там, в темноте комнаты. Затаились, выжидают. «Они ищут. Им нужен», — вспомнился сиплый голос Человека-Хламиды. Кто эти «они»? Неужели он говорил об агентах «Контроля»? Какая связь? И откуда он мог о них знать? Во всём этом было что-то липкое, мерзкое, как плохо зажившая рана. Тайна, покрытая гнилью. Тело охватила мелкая, противная дрожь. Руки затряслись, ослабли, и локти, хрустнув, разъехались в стороны. Я снова ударился лицом об пол. Я уловил слабое движение воздуха, доносившееся из тёмной комнаты впереди. Той самой, где ещё недавно я пил кофе и говорил с Фёдором. «Фёдор… Он же был здесь! Где он сейчас?!» — прохрипел я. Сердце учащенно заколотилось от очередной попытки подняться на ноги. И тогда я пополз. Каждое движение вызывало приступ тошноты. Каждый жалкий сантиметр пути давался ценой нечеловеческих усилий. И вдруг в чёрной пасти дверного проёма что-то шевельнулось. Едва уловимое движение воздуха скользнуло по коже. А затем из темноты мне навстречу вышли двое. Я сразу понял, кто они, хоть и видел лишь две пары чёрных блестящих ботинок. «Здравствуйте, 1–2.15–19», — услышал я знакомый голос, сквозь который пробивался едкий запах табачного дыма. Моя шея напряглась в попытке приподнять голову и продемонстрировать этому упырю презрительную ухмылку. Но вместо этого мозг поразила яркая вспышка, а затем в глазах потемнело. Я отключился.
Вода. Её отблески играли на потолке, рисуя причудливые узоры света и тени. Мальчик сидел на краю бассейна и, свесив ноги, слегка касался пальцами тёплых волн. Гулкое эхо, сотканное из множества голосов, детского смеха и всплесков воды, разносилось по пространству вокруг. Всё это я видел и слышал, вновь находясь где-то на грани реальности. И вновь у меня не было никакой физической оболочки. Бесплотный, вшитый в само пространство и время наблюдатель. Я узнал мальчика, сидящего на краю бассейна, хоть и видел его лишь со спины. Как и в прошлый раз, я испытал страстное желание увидеть его лицо. Но опять не понимал, как это сделать. А мальчик продолжал сидеть, беспечно пиная ногами водяные барашки и глядя на солнечных зайчиков, пляшущих по потолку бассейна. И почему-то я был уверен, что сейчас он улыбается, что на душе у него всё хорошо. Счастливый мальчик. Но я знал: это ненадолго. Скоро что-то случится. Нечто непоправимое и страшное. Ощущение нарастающей тревоги незамедлительно дало о себе знать. Я чувствовал, как она выползает из моего нутра, заполняя собой всё вокруг. Она окутывала каждый предмет, проникая в самые отдалённые уголки видимой реальности. «Вот оно! Началось!» — моргнула в моей голове мысленная световая вспышка. Мальчик внезапно замер, уставившись в правый верхний угол бассейна. Именно туда, где тени занимали больше всего места, пожирая любой попадавший на них свет. Я наблюдал, как голова мальчика медленно вжимается в плечи, а он судорожно начинает поджимать ноги, обхватив их худыми руками. Он что-то видел. Что-то чувствовал. Нечто такое, чего не замечали остальные люди вокруг, продолжая беззаботно плескаться в тёплой, пахнущей хлоркой и хвоей воде. Они не видели, как тени в углах становились всё шире и темнее, медленно протягивая свои растущие щупальца вдоль стен. Не замечали, как лампы, освещавшие бассейн, начали моргать, будто передавая странный сигнал азбукой Морзе. Может, они вообще ничего не видели. Но мальчик видел всё. А вместе с ним — и я. Мы смотрели, как в углах потолка вместо теней начали пульсировать тёмные, склизкие сгустки. Из этих сгустков вниз потянулись десятки чёрных, поблёскивающих нитей. Они разрастались, становились длиннее и извилистее, неспешно обвивая собой ничего не подозревающих людей. Не торопясь, эти чёрные нити охватывали их головы, проникая внутрь через рот, нос, уши и глазницы. Теперь они могли питаться. Могли наслаждаться, поглощая жизненные силы своих жертв и погружая их в мир грёз. Постепенно радостные голоса, смех и шумные всплески воды принялись затихать, пока в один момент не исчезли вовсе. Мальчик сидел не шевелясь, обхватив коленки руками так, словно пытался что есть силы вжаться в самого себя. Он будто бы хотел стать невидимым. Желал перестать существовать здесь и сейчас. Ему было страшно. В такие моменты ему всегда было страшно. А самым страшным было для него то, что он почти не мог пошевелиться. Не мог вскочить на ноги и убежать прочь от окружавшего его ужаса. Люди, ещё недавно весёлые и оживлённые, теперь стояли неподвижно, замершие в самых разных позах, словно статуи. Их кожа приобрела серый оттенок, а вместо лиц появились тёмные овалы, внутри которых происходило странное движение. Казалось, их головы окутал рой мельтешащих насекомых. Или, возможно, это было нечто совершенно иное, необъяснимое. Всего этого доподлинно мальчик знать не мог. Ведь с отдаленного бортика, где он сидел, до ближайшего застывшего человеческого тела расстояние было приличным, и разглядеть что-либо наверняка было для него крайне затруднительной задачей. Поэтому всё, что ему оставалось, — это продолжать наблюдать, будучи по-прежнему не в силах пошевелиться из-за сковавшего его тело леденящего ужаса. Свет стал ещё тусклее. Окутанные чёрными нитями люди продолжали неподвижно стоять в воде, словно чего-то ждали. И вдруг из воздуха начал доноситься шёпот — тихий, невнятный, словно умоляющий. Мальчик слышал его. Он слегка приподнял голову и, навострив уши, принялся сосредоточенно вслушиваться, явно пытаясь понять, что же такое ему пытаются сказать. Внезапно сверху раздался громкий щелчок, как будто кто-то огромный клацнул языком. И началось движение. Замершие тела ожили. Они выстроились в очередь и медленно направились к лесенке, ведущей на поверхность бассейна. Друг за дружкой неторопливо они поднимались на бортик и шли к плавательной вышке, которая также потерпела значительные изменения: теперь это была не новая покрытая серебристой краской конструкция, а ржавая, покачивающаяся и готовая в любой момент опрокинуться в воду развалюха. Под вышкой, издавая механический гул, крутились огромные жернова с острыми лезвиями. Глядя на мальчика, я заметил, что он больше не прислушивается к продолжавшему доносится с разных сторон шепоту. Теперь все его внимание было приковано к взбирающимся на плавательную вышку подёргивающимся человеческим телам. Замерев, он наблюдал, как самый первый из людской цепочки подошел к краю платформы и, чуть помедлив, шагнул в пустоту перед собой. Тело, казалось бы, сначала на долю