Шаг за шагом я двигался к маячившему впереди дверному проёму — вдумчиво и не торопясь. Наконец, обшитая вагонкой дверь оказалась прямо передо мной, и я, открыв её, плавно скользнул внутрь. Вокруг меня царила мертвецкая тишина. Даже бьющаяся о бортики бассейна вода, казалось, делала это абсолютно беззвучно. На потолке, словно играя в догонялки, по-прежнему плясали блики света. Я повернул голову направо и посмотрел на горевшую неоновым светом вывеску: «Life is a short trip». «И ведь не поспоришь», — прошептал я одними губами и перевёл взгляд на барную стойку, где одиноко и, казалось, даже чуть обиженно грустил оставленный мной в прошлый раз стакан из-под виски. «Прошлый раз, с момента которого, казалось бы, прошла вечность», — пробормотал я себе под нос и, подойдя к барной стойке, взял стакан в руки.
Какое-то время я бессмысленно вертел его в руке, периодически заглядывая внутрь и наблюдая, как по дну скользят остатки виски.
«Нет, вечность всё-таки ещё не прошла», — усмехнувшись, сказал я и с лёгким стуком поставил стакан обратно на стойку.
Оперевшись локтями на барную стойку, я снова посмотрел на неоновую вывеску. Взглянув на аккуратно расставленные на полке бара бутылки, я вдруг осознал, что совершенно не помню, когда в последний раз ел. Да что там — я даже не помнил, когда в последний раз ходил по нужде. Это открытие меня несказанно удивило. И сколько бы я ни пытался напрячь память, в воспоминаниях всплывал лишь приготовленный Фёдором кофе — и больше ничего.
«Да нет же», — сказал я сам себе. — «Само собой, я ел. Ну не мог же я всё это время ничего не есть — не выжил бы просто-напросто. Да и нужду справлять тоже наверняка приходилось».
Перебирая эти мысли в голове, я решил, что, вероятно, из-за общей стрессовой ситуации мой мозг просто решил, что эти воспоминания мне ни к чему, и запрятал их куда подальше. Приняв это как должное, я успокоился и посмотрел на колышущуюся в полумраке воду. Её едва уловимые, плавные движения зачаровывали, пробуждая во мне желание скорее оказаться в её тёплых объятиях.
Практически не дыша, я осторожно, почему-то на цыпочках, подошёл к бортику и, взявшись за поручни металлической лесенки, поднялся вверх. Стоя босыми ногами на прохладной плитке, я ещё раз посмотрел на тёмную, неспешно колышущуюся водную гладь под собой. Глубоко вдохнув и ощутив, как в ноздри проник запах хлора, я закрыл глаза и повернулся к воде спиной. Вытянув руки по швам, я, слегка помедлив, рухнул назад. Мне показалось, что я завис в воздухе, и падение моё заняло целую вечность. Но это была лишь иллюзия, игра воображения и ничего больше. Хотя, сказать по правде, я даже не заметил переходного момента. Когда я открыл глаза, то понял, что уже какое-то время плаваю на спине, бережно подхваченный тёплой водной стихией — оплотом человеческой жизни. Казалось, что я растворился в пустоте. Окунулся в невесомость или попросту избавился от своей физической оболочки. Вода укачивала, убаюкивала и, в конце концов, избавила меня от любых тактильных ощущений и внутренних переживаний. Я закрыл глаза — и исчез.
Небытие полностью поглотило меня, лишив какой-либо физической сущности, оставив нетронутым лишь мое сознание. Вокруг простиралась пустота и вечная темнота — густая, непроглядная. И я был ее частью.
Ощущение отсутствия меня как физического объекта всколыхнуло в памяти видения, увиденные мною в Изнанке и за ее пределами. Обрывками воспоминаний, застывшими в моей памяти, словно на фотографиях, передо мной возникал мальчик, сидящий спиной ко мне. Сперва в той самой комнате с телевизором, а затем у бассейна, который впоследствии заполнился окровавленными останками. Но стоило мне попытаться сосредоточиться на увиденном, пытаясь разглядеть детали застывшего перед глазами момента, как яркое воспоминание мгновенно блекло, теряло отчетливость, становясь размытым. Отбросив попытки ухватить хоть что-то в этом потоке образов — зацепиться, понять суть, разгадать их тайну, — я сдался. Решив, что лучше позволить происходящему развиваться своим чередом, не вмешиваясь и ничему не мешая, я полностью принял ситуацию.
Теперь образы воспоминаний, всплывающие в моем сознании, уже не выглядели такими яркими и отчетливыми. Напротив, они появлялись изначально блеклыми и нечеткими, и, не задержавшись даже на мгновение, тут же исчезали. Если сперва в этих размытых, застывших моментах, наблюдаемых мною словно через расфокусированный объектив камеры, я еще узнавал события минувшего, то спустя какое-то время появлявшиеся образы уже никак не отзывались во мне. А ведь это, черт возьми, были мои воспоминания! Мои и больше ничьи! Нет, безусловно, что-то я помнил. Вот я — охваченный страхом и скованный ужасом — сижу, глядя на темноту лестничного пролёта, в ожидании того, что откуда-то сверху на меня надвигается нечто жуткое. Или вот — я сижу в своей комнате где-то в недрах Управления и смотрю фильм, запущенный на видеокассете. Но что это был за фильм? О чем он? Этого я не помнил совершенно. Самое странное, что даже воспоминания, связанные с Фёдором, теперь казались мне какими-то отстранёнными и неузнаваемыми. Когда в памяти всплыл момент, где он сидит в своём кресле-качалке, держа в руках кружку, и, казалось, о чем-то бормочет, я не смог вспомнить, о чем был этот разговор. Но самым удивительным оказалось другое: в моей памяти полностью отсутствовал момент, когда Фёдор появился в моей жизни. Как бы я ни пытался, как бы ни старался заставить сознание выудить хоть какой-то связанный с этим фрагмент, всё было тщетно.