Я сделал пару шагов по комнате, сел на диван, скрестил руки на груди и принялся раскачиваться вперёд-назад. «Что он имеет в виду? Какая, к чёрту, боль? Какую боль я должен найти, етить твою ж налево?!» Думая об этом, я неожиданно почувствовал слабую пульсацию в руках. Кожа резко побледнела, из вставших дыбом волосков потянулись чёрные склизкие нити. И в тот же момент внутри моего сознания начали вспыхивать размытые слова.
Закрыв глаза, я попробовал сосредоточиться и спустя какое-то время смог не то прочесть, не то прочувствовать их физически. По всему телу вибрирующим импульсом прокатилось знакомое: «Цок-цок». В глубине темноты сознания, на чёрном фоне пустоты, проступили яркие, светящиеся красным неоном буквы. «Цок-цок» — волна дрожи прокатилась по телу. «Цок-цок» — среди густой черноты разума моргали неоновые буквы. И тут наконец-то я осознал, чего от меня хотели. Понял, на что намекала сидящая внутри меня Изнанка. Я вспомнил про своего незадачливого соседа и его жену Наталью Ивановну. Вспомнил, как она сидела на диване без воли к жизни, а её суетливый муж и две молодые девушки из «скорой» пытались её вразумить. Хотели, чтобы она согласилась поехать с подозрением на инсульт, чтобы избежать самого страшного. Но она не хотела. Не хотела, но всё-таки поехала. И я помог вынести её на носилках к машине «скорой». А потом, попрощавшись с её мужем, побрёл обратно в свою квартиру.
«Как же его звали? Вениамин Иванович? Чёрт его знает, не уверен. Да и не важно это сейчас», — сказал я, обращаясь к пустому креслу-качалке, на котором любил восседать Фёдор.
«А ведь я совсем про него забыл... Совсем не вспоминал, хотя и надо было. Найти его нужно. Вломить этим гадам и найти. Впрочем, как и ответы. И всё у них. Вся правда у них, гадюк этих». Всё это я бормотал едва связно, смотря пустым взглядом на кресло-качалку и покачиваясь из стороны в сторону.
Внезапно моё тело содрогнулось от пробежавшего по нему электрического импульса, а взгляд непроизвольно переметнулся на стену. Перестав бормотать, я ощутил, как внутри моего сознания, словно фотография в проявителе, появилась кристально чистая ясность ситуации. Теперь я чётко осознавал, что для Натальи Ивановны всё закончилось плохо. Что её мужа я больше никогда не видел. Хотя мне не было известно ни о похоронах, ни о том, жив ли теперь кто-то за этой стеной. Но одно было ясно точно — Изнанка успела напитаться там горем, впитать в себя страх и отчаяние. И теперь она требует чего-то от меня. И тогда я увидел, как стена передо мной начала покрываться чёрными прогалинами, которые набухали, лопались, выпуская наружу чёрную слизь. Мгновенно вскочив на ноги, я осознал, что до сих пор был не одет. Ломанувшись к шкафу, я достал и наспех натянул на себя носки и штаны с майкой. Затем, внезапно вспомнив, что где-то в прихожей под всяким хламом должен валяться старый комбинезон, я вывалился туда.
Скинув с вешалок старые куртки, сумки, засаленный тулуп (чёрт подери, и откуда он только тут взялся?!), я нашёл желаемое. В самой глубине, под всем этим хламом, висел нужный мне комбинезон. Быстро в него облачившись, я застегнул молнию и надвинул на лицо маску. Тут же, в обувном отсеке, нашлись хоть и потрёпанные, но ещё годные ботинки. Они моментально оказались на моих ногах, плотно соединившись со штанинами комбинезона. Повернувшись, я направился к пульсирующей чёрным цветом стене, попутно бросив взгляд в зеркало и увидев, как из отражения на меня посмотрели два наполненных тьмой зрачка. Никаких эмоций это уже во мне не вызвало. Я теперь вообще не испытывал более никаких эмоций. Я был инструментом. Оружием. Программой.
Подойдя вплотную к шевелящейся чёрной слизью стене, я, не раздумывая, шагнул вперёд. Раздался шипящий приглушённый звук, словно на раскалённую сковородку кинули кусок сала, тут же накрыв её крышкой. Мгновение — и звук пропал. Всё замолкло, и я погрузился в белую вязкую тишину.
Я шёл сквозь непроглядную белизну, словно через вязкое облако, и не слышал ни единого звука. Не были слышны ни мои шаги, ни шелест складок комбинезона. Даже собственного дыхания под маской я не слышал. Я был уверен, что если бы сейчас закричал что есть мочи, то и голоса своего не услышал бы. Было ощущение, а точнее даже чёткое понимание того , что какие-либо звуки здесь ни к чему. Тут просто-напросто не было для них места. Здесь вообще ни для чего не было места. А я здесь нахожусь лишь потому, что пока по какой-то причине мне это разрешено.