— Риккарда,— я обернулась к Эдмунду на его зов,— приехали. Зайти с тобой?
— Нет,— испугавшись того, что может с ним произойти, я ответила слишком резко, и этим умудрилась насторожить Эдмунда.— Спасибо, что подвёз,— хотела сказать я легко и непринуждённо, но получилось очень даже напряжённо.— Эдмунд, и.... Можно я пока что оставлю тебе Сиену? Пожалуйста,— он не успел ничего ответить, как я переложила ему на колени маленький золотистый комочек и выпрыгнула с машины.
Не смотря под ноги, я бежала по лестницам на третий этаж, где находилась моя квартира. В мыслях вспыхивали страшные догадки о том, что же происходит за закрытой дверью моей квартиры и какую картину я увижу, зайдя внутрь.
Запыхавшись, я еле вставила ключи в замочную скважину и судорожно прокрутила их, пока не отворилась дверь. Казалось, что я нахожусь во сне, наблюдая за собой со стороны; всё воспринималось так, будто реальность скрылась за пеленой.
Когда я зашла внутрь, осознала, что фраза «хуже уже не будет» явно не для моей жизни. Затаив дыхание, я осмотрелась.
Гостем в нашем дома был не только Раф: трое парней стояли вокруг Джони, связанного на нашем кухонном стуле. В эту секунду я решила для себя, что нужно держаться уверено. Ради него. Ради Джони.
Раффаэля было тяжело не узнать. Он остался таким же красавчиком, каким я его помню, только сейчас выглядел более мужественным. Раф по-хозяйски рассеялся, растопырив ноги и закинув руки на спинку дивана. Даже не шевельнулся, когда я ворвалась, а лишь застыл с холодным, самодовольным выражением лица. Джони всё-таки ошибался, когда надеялся, что тёплые чувства моего старого друга проявят себя вновь.
— Риккарда Инганнаморте,— загадочно, смотря мне прямо в глаза, произнёс он моё имя, а потом медленно поднялся.— Ты знала, что вытворил малыш Джованни, прежде чем уехал из Палермо?— на идеальном английском таинственно спросил он, приближаясь ко мне. Каждое его действие было настолько просчитано, что пугало. Но, с другой стороны, это было чертовски на него похоже. Однако я помню, как Раф смотрела на меня семь лет назад, в, как нам тогда казалось, последний раз сжимая мою руку в своей. Было ли мне больно признавать, что в его взгляде не осталось ни капли той любви? Всё, что я там видела,– сплошной мрак. Правда, что ни у кого из нас не осталось чувств друг к другу? Я без умолку про себя твердила: «Вас больше ничего не связывает, не смей расплываться от одного его взгляда».
— Привет, Раф,— в той же манере, что и он, произнесла я, потому что не могла себе позволить прогнуться под него. И я улыбнулась ему, как старому другу.— Давно ты вернулся в Палермо?— мне на самом деле было интересно. К тому же моей задачей было напомнить Рафу, что мы с ним на равных. Что были времена, когда он раскрывал передо мной душу. Что я знаю о нём куда больше, чем кто-либо другой, и что у него есть передо мной слабости. Он мог бы убить меня одним выстрелом, но я была способна вывернуть наизнанку его душу и явиться к нему исцелением.
Я заметила, как после моих слов его губы дрогнули в попытке сдержать улыбку, но мгновенье спустя он снова надел маску равнодушия. Теперь я поняла: он ничего не забыл. Он помнит ещё наши перепалки и подшучивания друг над другом; помнит, как я умничала и учила его жизни; помнит, какую войну я устраивала, когда обижалась. У меня явное преимущество, хотя со стороны и не скажешь. Но сердцебиение всё равно не унималось и будто эхом отдавалось в моих ушах.
— Вы ведь знаете, что у нас делают с воришками, да?— проигнорировав мой вопрос, он продолжил отыгрывать свою роль. Ох, я прекрасно знала и не горела желанием увидеть мёртвого брата без рук.
Раффаэль резко обернулся в сторону Джони и трёх громил, подал им какой-то знак, и амбалы подхватили Джованни, подняв со стула.
— Э-э-э-э, вы чего? Отпустите,— в панике его голос звучал совсем по-другому. Он начал барахтаться, но это было бессмысленно. Я заметила что-то сверкающее в руках у одного из них, и в миг контролировать себя стало ещё тяжелее. Ладошки уже вспотели от неконтролируемого волнения, а губы пересохли.
— Мы ведь оба знаем, что ты этого не сделаешь, Раф,— я вздёрнула подбородок, чтобы казаться увереннее, но моего собеседника, думаю, только забавляло подобное поведение. Я понимала, что он не мог испортить свою репутацию, распуская тут со мной сопли: в комнате сейчас были люди, которые не должны были стать свидетелями его реальных чувств.
По моему плану его следующими словами должен был быть вопрос: «Почему?», и тогда я бы добилась того, чтобы мы остались наедине и по-человечески поговорили.