— Хорошо, — ответил я с неохотой, — мы постараемся захватить Гандерсгейм побыстрее.
Он коротко усмехнулся.
— Осмелюсь заметить, вы не то говорите… ваша светлость.
Я потер ладонью лоб.
— Да, вы правы. Устал, извините. Боудеррия с принцессой?
— Да.
Я помедлил, вопрос щекотливый, наконец поинтересовался:
— Она как… в своем наряде?
Он покачал головой.
— Здесь не королевский дворец.
Взгляд его говорил, что больше мне здесь делать нечего. Я покосился на его рыцарей, что остались у костров, но чутко прислушиваются, улыбнулся примирительно и, вскочив в седло, поднял руку.
— Успеха вам, сэр Бильярд!
— Спасибо, ваша светлость.
Я галопом вернулся к отряду, сэр Норберт встретил меня с непроницаемым лицом, но все же обронил негромко:
— Сложные отношения… остались?
— Практически нет, — ответил я. — Уже нет.
Он осведомился:
— Натянутость из-за женщины?
Я насторожился.
— Почему именно?
— А из-за чего еще, — спросил он, — если девять из десяти стычек именно из-за них? Да и возраст у вас обоих… подходящий.
Он говорил негромко, понимающе, не как с лордом, а как старший по возрасту, повидавший всякое и желающий предостеречь от тех неприятностей, что в свое время… да…
Мое горло на миг перехватили незримые пальцы. Я с трудом передохнул, покачал головой.
— Некоторым приходится взрослеть раньше. Нам с Бильярдом выпало именно такое… счастье.
Он кивнул, в глазах оставалось сдержанное сочувствие.
— Насчет Бильярда не уверен, но вам, да, пришлось, чувствую. И еще придется.
— Сплюньте, — попросил я. — И так душа едва не выпорхнула.
На границе нашего лагеря часовые бодро стукнули концами копий в землю. Норберт остановил коня, лицо чуточку виноватое.
— Ваша светлость, — произнес он, — здесь вас вынужден оставить…
— Скачите, — ответил я, — у вас дел больше, чем у меня.
— Это вряд ли, — ответил он, — но за оценку спасибо!
С ним отправились почти все из его группы, но двое проводили меня до самого шатра, Ришар велел разбить его рядом со своим, только мой вроде бы крупнее и выше, для этого то ли земли подсыпали, то ли вместо боковых жердей вкопали целые деревья.
Передав меня с рук в руки охране, норбертовцы развернули коней и галопом унеслись вслед за своим командиром.
Внутри шатра никакой роскоши, Ришар знает мои вкусы, зато широкий стол, на нем большая карта, вокруг стола и даже под стенами множество крепко сколоченных кресел и две лавки, узкое ложе с цветистым покрывалом. Подле добавочный стол, на котором в готовности около дюжины кубков и чаш, а под ним три пузатых кувшина.
— Неплохо, — пробормотал я. — Быстро здесь… Что- что, а воинское ремесло в нашей жизни налажено лучше всего.
Полог откинулся, появилась голова оруженосца.
— Ваша светлость, — взмолился он, — мы не расслышали!
— А вы не подслушивайте, — сказал я назидательно. — Это нехорошо! Марш от шатра, морды. Когда понадобитесь, я так гаркну, что мертвый проснется!
— Ваша светлость, — пробормотал он, исчез, я услышал по ту сторону быстро удаляющиеся шаги.
Древние говаривали, что трудно прокормить одного бездеятельного человека, еще труднее прокормить целое семейство, но труднее всего содержать войско, проводящее время в праздности. А еще если в ближайшие дни вся эта огромная масса вооруженных людей не столкнется с сильным противником, начнутся стычки особо спесивых друг с другом, с конкурирующими отрядами, начнется выяснение, кто круче: армландцы, сен-маринцы, брабандцы, ундерлендцы, вестготцы или даже отдельные группы внутри отрядов…
Еще надо помнить, что в обозе вместе с войском двигается немалое число священников и магов, последних я переквалифицировал в механиков. И хотя те и другие, во избежание, делают вид, что не замечают друг друга, но я все-таки велел держать их на разных концах обоза. Правда, с началом боевых действий священники будут стремиться перебраться в передние отряды, все обучены врачевать, кто молитвой, а кто всего лишь травами и мазями.
Я взял лук Арианта, любовно протер, хотя он никогда не собирает пыли, но, думаю, и луку приятно, когда его гладят и чешут. Не забыть и про такой пропагандистский жест, часто воспеваемый бардами: прямо на поле боя кого-то из простых воинов возвести в рыцари, об этом заговорят, многих подстегнет…
Полог откинулся, в шатер просунулась голова начальника стражи.
— Ваша светлость, к вам… гость. Гостья.
Я сказал рассеянно:
— Пропусти.
Он исчез, а через пару секунд в шатер вошла сверкающая статуя из блестящего металла, высокая, широкая в плечах и узкая в поясе, только шлем с перьями красиво покоится на сгибе руки. На меня без всякого выражения взглянули холодные светло-голубые, почти серые глаза, нос высокомерно вздернут, губы плотно сжаты, волосы туго убраны в пучок на затылке.
Ваша светлость, — произнесла она так, словно заговорила усыпанная снегом гора, — я прослышала о вашем беспокойстве. Дескать, могу опозорить ваше мужское войско непотребным здесь женским обликом…
Я шагнул вперед, но обнять не решился, вдруг да в морду даст, сказал с искренним покаянием:
— Боудеррия, ну ты чего?.. Это тебе Бильярд наябедничал?
— Неважно кто.
— Неважно, — согласился я быстро, — ты права. Насчет облика… Я уже понял, ты сделаешь все, как надо. Доспехи просто чудо!
Она ответила так же ровно:
— Принцесса продала все драгоценности. Я у нее в долгу.
Я указал на самое лучшее с виду кресло.
— Сядь, давай поговорим. Не о тебе, не дергайся! О Бильярде и принцессе. С ними общаться трудно, ты же знаешь.
— Знаю, — ответила она.
— Садись, садись! Ты у нас вроде буферной зоны.
— Буферной?
— Да, — сказал я и невольно посмотрел на то место, где под панцирем укрыта ее высокая грудь, — это для смягчения столкновения… Да садись же!
Она неохотно и с некоторым недоверием села, я проследил, как сгибаются ноги в коленях, вроде бы легко, чувствуется добавочная подгонка доспехов по фигуре. Вообще они вроде бы легче обычных, что и понятно, для Боудеррии важнее прикрыть обнаженные части тела от мужских взоров, чем получить добавочную защиту.
Я опустился за табуретку рядом, стол не между нами, сбоку, быстро наполнил кубки хорошим вином, один подал Боудеррии.
— Давай… за будущее.
Она взяла кубок, светлые глаза смотрят строго и вопрошающе, лишь на краткий миг почудилось, что в самой глубине мелькнуло что-то похожее на смущение.
— За будущее Алонсии, — произнесла она. — За Бильярда.
За тебя, — сказал я честно.
Она не сводила с меня взгляда, теперь уже совершенно непроницаемого, медленно кивнула.
— И за вашу светлость.
Я поморщился.
— Боудеррия, брось… Мои друзья обращаются ко мне по имени. По крайней мере, в неофициальной обстановке.
— Сэр Ричард…
— Можешь просто «Ричард», — сказал я. — Пусть мои рыцари догадываются и завидуют… Я смотрю, ты в доспехах, это хорошо, извини за трюизмы. Но, надеюсь, ты мудро ограничишься ролью телохранителя Алонсии.
Она осведомилась:
— Что вы имеете в виду, ваша светлость?
— Ричард, — напомнил я.
Она сказала с неохотой:
— Сэр Ричард.
— Останешься возле принцессы, — объяснил я. — Никакого участия в боях! Знаю, тебя ничего не страшит, но если прибьют… Алонсия изойдет слезами.
— Не прибьют, — заявила она.
— Война, — напомнил я, — не серия поединков. Пока дерешься с одним, трое ударят в спину, это нормально.
Она спросила высокомерно:
— Рыцари бьют в спину?
— На одного рыцаря, — напомнил я, — десять тяжеловооруженных конных, двадцать пеших, пятнадцать копьеносцев и столько же лучников. Все бьют в спину и, скажу честно, правильно делают. Степняки же бьют? Это война, а не красивая рыцарская игра с поклонами и расшаркиваниями. Потому мне хотелось бы тебя сберечь. Ты у нас уникальная. Потому не приказываю, ты же с норовом, а прошу по-людски, а то и по-человечески заниматься только своим делом: телохранитить принцессу.