Опасаясь бунта в своих войсках при первом же боевом соприкосновении с патриотами, Сан-Роман вынужден был оставить Оренсе и уйти в Кастилию.
Вся Галисия — одна из самых богатых и обширных областей королевства — оказалась в руках сторонников конституции.
Камарилья и двор, ошеломленные новой катастрофой, в припадке страха, этого худшего советчика в минуту опасности, стали принимать беспорядочные меры. Министры совещались дни и ночи, выносили и отменяли решения, отдавали губернаторам и командующим провинциальными гарнизонами сбивчивые, противоречившие одно другому распоряжения.
В конце февраля столицы достигла потрясающая новость: Мина пробрался из Франции в Наварру и поднял наваррские полки. Революционная хунта избрала его вице-королем Наварры.
Пламя мятежа охватило и Арагон с Каталонией. В Барселоне и Сарагосе среди бела дня раздавались крики: «Да здравствует полковник Риэго! Смерть тиранам!»
Король уже стал сомневаться в верности мадридского гарнизона и даже гвардии. Он созвал тайное совещание командиров столичных полков. Доклады их были неутешительными. Королю прочли длинный список гвардейских офицеров, связанных с масонскими ложами.
Фердинанд чувствовал, что трон под ним шатается. Надо было как-то приспособляться к обстоятельствам. Коронованный пройдоха лелеял надежду на то, что ему как-нибудь удастся обмануть восставший народ. Только бы усыпить революционеров обещаниями. А уж потом он сумеет прибрать их к рукам!
Правда, у Фердинанда оставался еще один козырь. Военному министру удалось стянуть, в Ла-Манчу, к городу Оканье, несколько полков, офицерство которых не было заражено либеральными идеями. Эта армия еще могла спасти положение. Нужно только отдать ее в руки надежного, преданного режиму генерала. Остановив свой выбор на графе Лабисбале, Фердинанд рассчитывал, что недавняя измена этого генерала кадисской революционной хунте на Пальмовом Поле навеки связала его с самодержавием.
Облеченный чрезвычайными полномочиями, граф выехал 3 марта из Мадрида в Оканью. А через три дня в столицу пришла весть, что Лабисбаль провозгласил в Оканье конституцию 1812 года.
Во дворце царило смятение. Фердинанд срочно вызвал к себе из Вальядолида опального, но все еще пользовавшегося в армии влиянием генерала Бальестероса.
Бальестерос шел по дворцовым покоям, бросая торжествующие взгляды на жалких, растерянных придворных. Перед ним широко распахнулись двери королевского кабинета. Вызывающе стучали генеральские сапоги по драгоценному паркету.
Фердинанд наговорил дону Франсиско комплиментов и стал просить у него совета: как унять волнения в армии?
Глаза самодержца пытливо всматривались в генерала. Король ждал от него спасения.
С брезгливым презрением глядел Бальестерос, как напряженно улыбается Фердинанд, как подергиваются его толстые, обвислые губы. Дон Франсиско вынул из кармана текст конституции — старый кадисский оттиск, за какой тысячи испанцев угодили в тюремные подземелья. Он протянул его королю:
— Спасение трона — в этом!
Круто повернувшись на каблуках, генерал покинул кабинет.
Мадрид жил неспокойной жизнью. По приказу инквизиции газеты хранили полное молчание о событиях в Андалузии. Но за них старалась людская молва.
На площади Пуэрта дель Соль — в сердце столицы — с утра до поздней ночи группы людей оживленно делились «самыми достоверными» новостями с юга, неизвестно откуда почерпнутыми. Суровая правда, пробежав сотни лиг и пройдя через тысячи уст, преображалась в сильно разукрашенный вымысел. Мадридцы рассказывали друг другу, что восстала вся Испания к югу от Ла-Манчи и Эстремадуры, что полковник Риэго идет на столицу во главе всей экспедиционной армии.
Народ жаждал политических перемен и ловил все эти россказни. Всюду можно было услышать полные обещаний имена: Леон, Кабесас, Риэго, Кирога…
Каждый день столица узнавала о новых восстаниях, новых победах революции. Галисия, Наварра, Арагон, Каталония!.. Затем стало известно о крушении последней надежды абсолютизма — о том, что произошло в Оканье.
Торговцы закрыли свои лавки, ремесленники бросили работу, врачи забыли о больных — все население вышло на улицы. Густые толпы запрудили центральные площади. Злобные физиономии приверженцев абсолютизма тонули в массе оживленных, радостных лиц.