Он говорил с Юстой о любви. Они танцевали под медленную, романтическую мелодию. Он рассуждал о музыке, о том, что у каждого человека должна быть главная мелодия…
— Вот, послушайте, — обратился он к своей спутнице, — что значит главная мелодия. Допустим, мне что-то нравится из песен, легкой музыки, симфонических произведений.
Блики от мерцающего пламени свечей освещали ее лицо. Она внимательно слушала Откина.
— Я их могу «мурлыкать», то есть напевать по утрам или в другое время. Но есть одна мелодия, от которой по спине бегут мурашки, комок подступает к горлу и неудержимо навертываются слёзы на глазах. Вот это и есть главная мелодия.
— Теперь я понимаю, — ответила она. — Но мне кажется, если главную мелодию слушать каждый день, то эффект постепенно исчезнет и слёз и комка не будет.
Он подумал, внимательно посмотрел на нее и тихо ответил:
— Значит, у вас ее пока еще нет, то есть вы еще не нашли свою главную мелодию.
Она покачала головой и возразила:
— Мне кажется, что они говорят о другом. Они говорят о главной мелодии человека, в смысле — о цели его существования, а может быть, о его индивидуальном предназначении. Может же так случиться, что человек живет поверхностно, словно под фокстрот скользит по паркету. И так всю жизнь: легко, непринужденно, без забот и тревог. Тогда его главная мелодия — легкий фокстрот. И это нисколько не умаляет достоинство и значение человека. Такова жизнь — не всем же быть сонатами, ноктюрнами или симфониями.
Крео с удивлением смотрел на нее. Она разволновалась, глаза заблестели, было видно, что эта женщина умна и тонко чувствует, и эта ее чувственность никак не соответствовала ее простому лицу.
— Да вы поэтесса! — произнес он несколько патетично. — Вы умеете красиво говорить, образно. Я думаю, что эта ваша мысль о главной мелодии заслуживает большего внимания, чем простая фраза, произнесенная за ресторанным столиком.
Она, немного смущаясь, опустила глаза и ответила:
— Это от волнения. Обычно я так говорить не умею.
Они помолчали, слушая очередную мелодию, доносившуюся из зала.
— Мы можем потанцевать? — неожиданно предложил он.
Она совсем смутилась и не сразу ответила.
— Вы действительно этого хотите или из сострадания ко мне?
— Сострадания? — удивился он. — Почему сострадания?
Не зная, что ответить, она совсем сникла и старалась не смотреть ему в глаза, а он, не понимая, как следует ему поступить, просто встал, подошел к ней и взял ее за руку.
Пустые глаза куратора не мигая смотрели на них, и она, вновь испугавшись, опустила глаза.
— Вы неправильно составили фразу, — монотонно, без интонации произнес куратор. — Вы должны были сказать, — и он повторил свежий лозунг, который их группа разучивала сегодня вечером. Они громко повторили вслед за куратором:
Она вторично споткнулась на второй строчке, и куратор сделал ей замечание:
— Я оформлю на вас рапортичку. Вы не готовы к манифестации.
Она машинально ответила:
— Да, — и вздрогнула, вспомнив наставления напарницы, и, немного отдышавшись, продолжила: — Я больше не буду.
Куратор никак не отреагировал на ее ответ, он готовился продиктовать следующий лозунг. Остальные участники мероприятия внимательно следили за ним, пытаясь уловить каждое его слово, каждое движение. Куратор поднял на них пустые, немигающие глаза и произнес рифмованную фразу:
Они хором повторили ее трижды. В этот раз никто не сбился. Хор звучал в унисон. Она пыталась незаметно наблюдать за белым лицом куратора, стараясь понять, доволен ли он их хором, но его лицо было непроницаемым. У нее уже в который раз мелькнула одна и та же мысль:
«Как они делают этих непроницаемых кураторов инструкторов и наставников?»
Прошлой ночью он пытался ей объяснить что-то про них, но она плохо его поняла. Получалось, что топляки — это их сырой материал. Но как можно из топляков сделать какого-нибудь куратора, ей было непонятно.