Дембельская хозяйственная работа подразумевала что-то неспешное, требующее тщательности, а там, где тщательность не очень была нужна, ее искусственно привносил сам дембель. Например, малярные работы. Дембель, медленно проведя кистью по поверхности, мог несколько минут созерцать нанесенный колер, может быть, интуитивно понимая, что этот мазок может быть одним из последних в его армейской службе.
Лестницу по своей личной технологии, используя множество мелких приемов, он водрузил у места будущего пограничного шедевра. Отдышался и залез под самую крышу. Держась одной рукой за перекладину, второй нанес первые угольные штрихи мужественной головы пограничного воина. Пора было спуститься и снизу оценить начало работы. Пока он раздумывал, добавлять ли отдельные детали к голове, внизу появился начальник заставы.
— Ефрейтор, что вы там затеяли? — начальник пристально всматривался в черные каракули на белом силикатном кирпиче.
Он, несколько растерявшись от неожиданного вопроса, ответил:
— Рисую, товарищ… — и назвал воинское звание офицера.
Начальник, задрав голову и прищурившись, спросил:
— Что рисуете?
— Пограничника. Товарищ старшина велел, — ответил он.
— Распоряжение старшины отменяю, — скомандовал начальник и уже из уважения к «деду» добавил: — Свалитесь вниз — плохой дембель будет.
Так и закончилась его дембельская работа, но плакаты он рисовать продолжал. Правда, на плакатной работе курьез небольшой произошел — так, пустяковое дело. Один из молодых, присмотревшись к его рисовальной деятельности, решил себя попробовать на этом хозяйственном поприще. Вызвался помочь «деду» порисовать, а «дед», почувствовав стремление салаги устроиться, в его понимании, на легкую работу, сразу согласился на замену. Доложил старшине о том, что молодой боец рвется рисовальным делом заняться вместо него. Старшина недоверчиво оглядел молодого, да смекнул: всё равно замену «деду» придется искать — и решил попробовать нового рисовальщика в деле.
«Дед» рисовальное хозяйство передал и с легким сердцем от рисовальных дел отошел. В наряд дневной сходил. К вечеру на заставу явился и застал нерадостную картину: старшина с молодым стоят у свежеизготовленного плаката, где буквы текста гуляют туда-сюда, словно подвыпившие. Старшина усы опустил и на это художество невесело смотрит, а молодой и сам уж соображать начинает, что не то искусство преподнес: строгости армейской нет — сплошной импрессионизм.
Старшина заметил «деда»-рисовальщика, к себе подозвал и такую команду дает:
— Забирай у него, — на молодого бойца показывает, — свое рисовальное хозяйство и к своему делу ни под каким видом не подпускай!
А май месяц уже заканчивался — лето впереди, и демобилизация долгожданная вот-вот наступит.
А здесь утром он позвонил дяде — никто не ответил. Выждал минут пятнадцать, еще раз набрал номер — опять никто не ответил. Только после пятой попытки он услышал в трубке:
— Алё.
— Да… — обрадовался он и торопливо заговорил: — Вы можете мне сделать новую лицензию? Мне очень нужно. Вы помните меня? Мы были вместе в центре. Вы помните?
— Вы кто? — услышал он в ответ.
— Я рифмовщик, то есть я… — и он назвал свое имя.
В трубке что-то хрипнуло, и он услышал:
— Вы совершаете акт незаконного вмешательства.
— Как? — испугался он. — Тетя сказала, что я могу… То есть вы можете…
— Какая тетя? — спросил сухой суровый голос.
Он на несколько секунд замешкался, но взял себя в руки и произнес:
— Тетя — та, которая от дяди. Вы дядя?
В трубке молчали — видимо, соображая, как ответить. А он занервничал оттого, что ему не удается договориться, и быстро заговорил:
— Вы дядя, а я раньше договорился с тетей и говорил, что я от дяди. Вы понимаете меня?
— Какой у вас номер? — раздалось из трубки.
Он, несколько раз сбиваясь, продиктовал номер своего телефона.
— Хм, — ответили в трубке и уже более дружелюбно спросили: — У вас должен быть номер. Просто номер. Короткий номер. Например, один или два, или еще какой-то.
Он понял, что как-то не так договорился с этой молодой женщиной или она не всё ему сказала, и наобум заявил: