Многие прославленные подвижники начинали путь к святости в детстве, в семье, где получали первые уроки глубокой веры, благочестия, молитвы и любви к людям. «Родившие меня по плоти внушали мне страх Господень; предки мои исповедали Христа пред судиею: я родственник мученикам» – сообщал о себе преподобный Ефрем Сирин. Мать священномученика Климента Анкирского растила его в годы гонений, готовила к испытаниям и умерла со словами «целую мученика, который отдаст свою жизнь за Христа». Святитель Григорий Богослов восхищался своей матерью: блаженная Нонна вымолила «младенца мужеского пола», воспитывала его согласно христианским обычаям, желая посвятить Богу, что и сбылось. Церковь почитает в числе преподобных матерей: святителя Василия Великого – Емилию, Иоанна Златоуста – Анфусу, великомученика Пантелеимона – Еввулу, блаженного Августина – Монику.
Иногда отцы и матери, вырастив детей, поселялись в монастыре, как родители преподобного Сергия Радонежского. Мать преподобного Серафима Саровского лечила своего ребенка, обращаясь не к докторам, а к иконам, а на монашество благословила медным крестом, который он не снимал до самой смерти. Нежно заботился о кроткой и тихой своей родительнице святитель Филарет Московский; восхищались своими матерями Оптинский старец Нектарий, преподобный Варнава Гефсиманский.
Мать упомянутого выше переводчика и писателя Н.М. Любимова, аристократка по происхождению, в самом разгаре террора второй половины тридцатых годов, услышав сообщения о новых арестах и посадках, после долгого раздумья вдруг посветлела: «Нет, есть путь и в этой жизни, но только один: ничего не пожалеть ради страждущих близких. Помнишь, как в Евангелии сказано? Больши сея любви никтоже имать, да кто душу свою положит за други своя». И сказала она это своему сыну, своему единственному ребенку, которого бесконечно любила – однако не внушала прятаться, скрывать свою веру, избегать преследуемых властью, сидеть в углу тише воды, ниже травы, в отличие от многих других, кто скрывал свою веру даже от детей, чтобы они без помех получили образование и возможное земное преуспеяние. В своих воспоминаниях Николай Михайлович благодарил – прежде всех мать, а затем всех родных по крови и духу, всех, кто обогащал его знаниями, возвышал душу, протягивал руку помощи, подавал пример добротолюбия.
Художник К. Коровин рос в атмосфере вольномыслия: гости отца, студенты Московского университета, своими спорами о Боге, конституции, тирании заражали ребенка «странным беспокойством»; зато в доме бабушки было совсем другое настроение: никто не кричал, не чертыхался, не бил рюмки с вином; гости были приветливы, говорили тихо, повсюду чисто, прибрано, перед сном мальчик вместе с бабушкой молился, стоя на коленях в постели.
Ясность, простота и бесконечная сострадательная любовь бабушки Акулины Ивановны озарила детство А.М. Горького (1868 – 1936); надо полагать, сияние образа совестливой, верующей и потому, несмотря на обстоятельства жизни, счастливой русской старухи, воспрепятствовало ему сделаться окончательным безбожником.
Писатель Борис Васильев, участник войны, выходя из окружения, то и дело с благодарностью вспоминал отца, когда-то объяснившего ему, как не заблудиться в лесу, как согреться, как развести бездымный костер, какие растения годятся в пищу. Кроме того, отец научил без предубеждения относиться к любой еде – и сын смог оценить полезность разных кореньев и ягод, бодрящие свойства соленого калмыцкого чая и нежный вкус жаренного на костре ужа.
Те, кто родился до начала 1930-х годов, еще помнили семейные молитвы, празднования Пасхи, Рождества, дня Ангела, церковные службы; композитор Г.В. Свиридов (1915 – 1998) в ряду «золотых детских воспоминаний» числил дни в Фатеже, в доме местного священника, где царила патриархальная размеренность, церемониальность быта: «без молитвы не садились за стол, всегда пахло свежим чаем… сад небольшой рядом, жужжали шмели, пчелы, всегда малина, мед на столе…это просто какой-то рай был!».
А позже уже провал; пишет, к примеру, Леонид Бородин о своей вполне благополучной семье и бабушке, от которой воспринял первые знания и любовь к книгам: «…мы существовали с ней вдвоем в несколько странном национальном поле, куда злоба или доброта дня длящегося не залетала. То было поле духа, единого национального духа, но, как понял много позднее, духа все же ущербного, ибо без высшей явности духа – Духа Свята; о Его присутствии в мире мне поведано не было, и эта ущербность воспитания так и осталась до конца не преодоленной».