Скэнлон пропускает последнюю фразу мимо ушей и признает:
– В этом есть смысл.
– Это азы. И я удивлена, что кто‑то с вашим образованием пропустил подобный довод.
– Я не пропускал. Я просто думаю, что другие факторы его перевесят. – Снаружи Ив улыбнулся. – Как вы уже сказали, вы полностью здоровы психологически.
– Да. По крайней мере, пока. – Глаза начальницы заволакивает вихрь данных. Она уставилась в пространство, оценивая новую информацию. – Простите меня. Проблемы на другом фронте. – Потом снова фокусируется на психиатре. – Вы когда‑нибудь чувствовали вину, Ив?
Он засмеялся, но резко оборвал себя:
– Вину? Почему?
– За проект. Из‑за того… что мы сделали с ними.
– Им там лучше. Поверьте мне, я знаю.
– Вы знаете?
– Больше, чем кто‑либо, мисс Роуэн. И вам об этом хорошо известно. Поэтому вы и пришли ко мне сегодня.
Она молчала.
– К тому же их никто не призывал. Это был их свободный выбор.
– Да, – тихо согласилась Роуэн. – Был.
И протянула руку сквозь окошко.
Мембрана обтянула ее жидким стеклом, облепила контуры пальцев без единой морщинки, окрасила ладонь, запястье и предплечье прозрачным слоем, чуть натянулась у локтя и по краям рамы.
– Спасибо за ваше время, Ив.
Спустя какое‑то время Скэнлон пожал протянутую ладонь. На ощупь она походила на слегка смазанный лубрикантом презерватив.
– Не за что.
Роуэн убрала руку и отвернулась. Мембрана распрямилась за ней мыльным пузырем.
– Но… – протянул Ив.
Она снова повернулась:
– Да?
– Это все, что вы хотели?
– На данный момент.
– Мисс Роуэн, если позволите. Вы многого не знаете о тех людях внизу. Многого. И только я могу дать вам информацию о них.
– Я ценю это, Ив…
– На них зиждется вся геотермальная программа. Я уверен, вы это понимаете.
Она отходит от мембраны:
– Я понимаю, доктор Скэнлон. Поверьте мне. Но сейчас передо мной стоит ряд первоочередных задач. И пока я знаю, где вас найти. – Она снова отвернулась.
Ив, как мог, постарался не выдать голосом своих чувств:
– Мисс Роуэн…
И тогда в ней что‑то изменилось, появилась еле уловимая жесткость в позе, которая прошла бы незамеченной для большинства людей. Но Скэнлон увидел ее, когда Роуэн повернула к нему лицо. Крохотная дыра раскрывается в его желудке.
Он пытается придумать, что же ему сейчас сказать.
– Да, доктор, – произнесла она, и голос ее был чересчур ровным.
– Я знаю, что вы заняты, мисс Роуэн, но… сколько еще я здесь пробуду?
Она чуть смягчилась:
– Ив, мы все еще не знаем. Можно сказать, что это простой карантин, только исследования занимают гораздо больше времени, чем обычно. Оно со дна океана, в конце концов.
– Что это, вы можете сказать?
– Я – не биолог. – Она на секунду потупилась, а потом снова открыто посмотрела на него: – Но одно могу сказать вам точно: вам не следует беспокоиться, это не смертельно. Даже если у вас и есть эта штука, она не атакует людей…
– Тогда почему…
– По‑видимому, существуют какие‑то сельскохозяйственные резоны. Они больше боятся того воздействия, которое оно может оказать на некоторые растения.
Он обдумал сказанное и даже почувствовал себя лучше.
– А сейчас мне действительно надо идти. – Роэун, кажется, о чем‑то подумала, а потом добавила: – И больше никаких двойников. Я обещаю. Это было очень грубо с моей стороны.
ПЕРЕБЕЖЧИК
Она сказала правду о двойниках, но солгала про все остальное.
Через четыре дня Скэнлон оставил сообщение Роуэн. Еще через два – следующее. А пока ждал призрака, засовывавшего палец ему в задницу, чтобы тот пришел и побольше рассказал о доисторической биохимии. Но он так и не появился. Теперь и другие духи навещали его не слишком часто, а когда все‑таки приходили, то практически ничего не говорили.
Роуэн не ответила на звонки Скэнлона. Терпение обернулось неуверенностью. Неуверенность затлела убежденностью, а та стала медленно кипеть.
«Заперт здесь уже три гребаных недели, а она наносит мне десятиминутный визит вежливости. Десять вшивых минут, чтобы провякать „мои эксперты решили, что вы неправы“ и „это же азы, даже странно, что вы их не заметили“. А потом уходит. Сука, просто улыбается и уходит».
– А знаешь, что бы мне надо было сделать? – рычал он на телеоператора.
Стояла середина дня, но ему было уже совершенно наплевать. Никто не слушал, его здесь бросили. Может, и вообще позабыли о нем.