Скэнлон улыбнулся чуть ли не поневоле.
– А потом Танака‑Крюгер перестала доверять Японии. А Колумбийская гегемония перестала доверять Танаке‑Крюгер. И тут еще китайцы, они, естественно, не доверяли никому, с тех пор как Корея…
– Семейный отбор.
– Что?
– Верность роду. Это вшито на уровне генетики.
– Но это не все, – вздохнула Роуэн. – Оставались и другие проблемы. Неприятные вопросы… совести. Единственным решением было найти полностью незаинтересованную сторону, кого‑то, кому бы все поверили, кто мог бы сделать работу без фаворитизма, без жалости…
– Вы шутите. Вы сейчас пытаетесь меня одурачить.
– …поэтому они отдали ключи умному гелю. Даже это стало поначалу трудным решением. Им пришлось вытащить его из сети наугад, чтобы никто не мог заявить, что мозг предварительно обработали, и каждому члену консорциума пришлось поучаствовать в командном обучении. А потом еще был вопрос снабжения геля полномочиями предпринимать… необходимые шаги автономно…
– Вы отдали контроль умному гелю? Зельцу?
– Это был единственный выход.
– Роуэн, эти штуки чужие!
Она фыркнула:
– Не настолько, насколько вы думаете. В первую очередь он распорядился установить больше гелей на рифте, чтобы те занимались симуляциями. Принимая во внимание обстоятельства, мы сочли непотизм хорошим знаком.
– Это черные ящики, Роуэн. Они создают свои собственные связи, а мы не знаем, какой логикой они пользуются.
– С ними можно поговорить. Если хочешь узнать, какой логикой они пользуются, надо просто спросить.
– Господи боже ты мой! – Скэнлон закрыл лицо руками, глубоко вздохнул. – Послушайте. Насколько нам известно, гели ничего не знают о языке.
– С ними можно поговорить. – Роуэн нахмурилась. – Они отвечают.
– Это ничего не значит. Может, они выучили, что когда кто‑то издает определенные звуки в определенном порядке, то они должны производить отдельные звуки в ответ. Они могут не иметь даже отдаленного представления о том, что эти звуки значат. Гели учатся говорить исключительно путем проб и ошибок.
– Но так и мы учимся, – замечает Патриция.
– Не нужно читать мне лекций о том, в чем я разбираюсь! У нас есть языковые и речевые центры непосредственно в мозгу, на уровне ткани. Это дает нам общую точку отчета. А у гелей ничего такого нет. Речь для них вполне может быть одним огромным условным рефлексом.
– Ну, – сказала Роуэн, – он делает свою работу. У нас жалоб нет.
– Я хочу с ним поговорить.
– С гелем?
– Да.
– Зачем? – Неожиданно она стала подозрительной.
– Я специализируюсь по инопланетянам.
Корп промолчала.
– Вы мне должны, Роуэн. Ты, сука, мне должна. Я десять лет служил Энергосети, как верный пес. Я отправился на рифт, потому что ты меня туда послала, и теперь я – пленник, вот почему… Это наименьшее, что ты можешь сделать.
Патриция, глядя в пол, пробормотала:
– Мне жаль. Мне так жаль.
А потом перевела взгляд на него:
– Хорошо.
Понадобилось всего несколько минут, чтобы установить связь.
Патриция мерила шагами свою сторону комнаты, что‑то тихо бормотала в микрофон. Ив сидел, сгорбившись, на стуле, наблюдал за ней. Когда ее лицо оказывалось в тени, он видел, как от информации светятся контакты.
– Мы готовы, – сказала она наконец. – Естественно, ты не сможешь его программировать.
– Разумеется.
– И он не скажет тебе ничего, что было бы засекречено.
– А я его об этом не попрошу.
– А о чем ты собираешься его спросить? – громко поинтересовалась Роуэн.
– Хочу спросить, как он себя чувствует. Как вы его зовете?
– Зовем?
– Да. Как его зовут?
– У него нет имени. Зови его просто гелем, – Роуэн засомневалась, но потом добавила: – Мы не хотим его очеловечивать.
– Хорошая идея. Держитесь ее. – Скэнлон покачал головой. – Как мне открыть связь?
Патриция указала на одну из панелей, встроенных в стол:
– Просто активируй любую.
Он протянул руку и дотронулся до экрана перед своим стулом:
– Привет.
– Привет, – ответил стол. У него был странный голос, почти андрогинный.
– Я – доктор Скэнлон. Я бы хотел задать тебе несколько вопросов, если это нормально.
– Это нормально, – сказал гель после краткой заминки.