Зона Брока снова шумит: «натриевые прожекторы».
Позади них маячит что‑то большое. Оно парит над поверхностью массивным гладким валуном, невозможно плавучим, окруженным по экватору огнями. Жилковатые волокна связывают его с дном.
И что‑то еще, маленькое, но болезненно яркое нисходит с неба.
– Это «Рыба‑бабочка» с «Астории» Слышитеменя?
Рептилия бросается обратно во тьму, ил вихрем завивается за ней. Она отступает на добрых двадцать метров, прежде чем смутное осознание просачивается внутрь.
Зона Брока знает эти звуки. Не понимает их – она вообще мало на что годна, кроме мимикрии, – но уже слышала раньше. Рептилия чувствует непривычную дрожь. Прошло уже столько времени с тех пор, когда от любопытства был какой‑то толк.
Существо разворачивается и смотрит туда, откуда сбежало. На расстоянии огни превратились в размытое, тусклое свечение. Она где‑то там, незащищенная.
Потихоньку оно продвигается к маяку. Один источник света снова разделяется на несколько; смутный, угрожающий силуэт снова маячит за ними. И тварь с небес уселась на его вершину, издавая звуки, одновременно пугающие и знакомые.
Она плавает в свете, ждет. Преданная, испуганная, рептилия подбирается ближе.
– Эйслушайте.
Оно дергается, но остается на месте.
– Янехотелваспугать, ноникоговнутринет. Ребятамненадозабратьваснаверх.
Она скользит наверх, к твари с неба, останавливается перед светящимися круглыми частями спереди. Пресмыкающееся не видит, что она там делает. Сомневаясь – глаза болят от непривычной яркости – поднимается к ней.
Женщина поворачивается и встречает его, возвращаясь. Протягивает руку, ведет вдоль бугрящейся поверхности, мимо огней, кольцом опоясывающих середину (таких ярких, слишком ярких), вниз…
Зона Брока лопочет, не переставая – «ииииибббиииббиббибиббии биб», – но теперь что‑то еще просыпается где‑то внутри рептилии… Инстинкт. Чувства. Не столько память, сколько рефлекс…
Оно тянет назад, неожиданно испугавшись.
Она упирается. Издает странные звуки «надавнутрджеррииидивнтрвсепорядке». Рептилия сопротивляется, сначала неуверенно, а потом решительно. Скользит вдоль серой стены, которая оборачивается то откосом, то выступом; пытается ухватиться, цепляется за какую‑то выпуклость, приникает к этой непонятной жесткой поверхности. Голова вертится туда‑сюда, туда‑сюда, между светом и тенью.
«…оДжерритыдолженззаййтивнутрь…»
Оно замирает. «Внутрь». Знает это слово. Даже понимает его каким‑то образом. Зона Брока теперь не одна, что‑то еще тянется наружу из лобной доли, стучится. Какая‑то штука, понимающая, о чем говорит Брока.
О чем говорит она.
– Джерри…
Оно знает и этот звук.
– …пожалуйста…
А этот раздавался последний раз так давно.
– …поверь мне… там хоть что‑нибудь от тебя осталось? Хоть что‑нибудь?
Тогда, когда рептилия была частью чего‑то большего, когда оно еще думало как…
…он.
Пучки нейронов, столь долго спавшие, искрят во тьме. Старые забытые подсистемы запинаются и перезагружаются.
Я…
– Джерри?
«Мое имя. Это мое имя». Он едва может думать из‑за неожиданного бормотания в голове. Части его еще спят, другие никогда не заговорят, а некоторые полностью смыты. Джерри трясет головой, пытаясь прочистить ее. Новые части – нет, старые, очень старые, ушедшие, и теперь они вернулись и не могут, суки, заткнуться – орут, привлекая его внимание.
Все вокруг такое яркое, все вокруг причиняет боль. Все вокруг…
Слова пергаментом раскрываются в разуме: «Свет зажжен. Дом пустой».
Свет зажигается, мигая.
Он видит отблески больных, насквозь прогнивших вещей, корчащихся в голове. Старые воспоминания со скрежетом трутся о толстые слои коррозии. Что‑то возникает в неожиданном фокусе: кулак. Чувство костей, ломающихся в лице. Океан во рту, теплый и немного солоноватый. Мальчик с шокером. Девочка, вся в синяках.
Другие мальчики.
Другие девочки.
Другие кулаки.
Все вокруг болит, везде.
Что‑то пытается разжать ему пальцы. Что‑то тянет внутрь. Что‑то хочет все вернуть. Хочет снова забрать его домой.
Слова приходят к нему, и он их выпускает:
– Не смей касаться меня, сука!
Он отталкивает мучительницу прочь, отчаянно хватается за пустую воду. Тьма слишком далеко; он видит тень, растягивающуюся по дну, черную и плотную, корчащуюся на свету. Он бьет ногами так сильно, как может. Ничто его не хватает. Спустя какое‑то время свет меркнет.
Но голоса кричат как никогда громко.