День был относительно спокойным. Море в лагуне было почти зеркальным. Виктория стояла на берегу, сердце колотилось от тревоги и надежды. Николя оттолкнулся шестом, лег на плот, начал грести куском коры, как веслом. Он ловко маневрировал между видимыми камнями у выхода из бухты. Она затаила дыхание. Вот он уже почти у внешней линии рифов. Вот первая настоящая волна покатилась ему навстречу. Он устоял. Направил плот вдоль рифов, ища проход. Она видела, как он напряженно всматривался в воду, ища безопасную струю между подводными камнями.
Внезапно его плот резко качнуло. Небольшая волна, разбившаяся о риф, создала обратную струю, водоворот. Плот завертело. Николя отчаянно пытался выровнять его, упираясь шестом в дно. Но дна здесь уже не было. Шест провалился в пучину. Еще одна волна, уже сильнее, накрыла плот сбоку. Виктория вскрикнула. Она видела, как Николя потерял равновесие, как плот перевернуло, как его сбросило в бурлящую пену между рифов. Сердце остановилось.
Он вынырнул через несколько секунд, отчаянно отплевываясь, цепляясь за перевернутый плот. Волны швыряли его и плот о камни. Он пытался плыть, отталкиваясь от рифов ногами, направляясь обратно к лагуне. Это была борьба не на жизнь, а на смерть. Каждый удар о камень, каждый захлест волны мог стать последним. Виктория бросилась в воду по пояс, готовая помочь, хотя понимала, что это безумие. Он поймал ее взгляд, резко замахал рукой: «Назад! Стоять!»
Он выбился из сил, но вырвался. Выплыл в спокойную воду лагуны, волоча за собой полуразбитый плот. Выбрался на берег, тяжело дыша, весь в ссадинах, кровь текла по руке из глубокой царапины. Он рухнул на песок, откашливая воду. Виктория подбежала, упала на колени рядом, трясущимися руками пытаясь осмотреть рану. Он отмахнулся, сел.
«Ничего. Царапина». Его голос был хриплым от напряжения. Он посмотрел на море, на коварные рифы, на обломки плота. «Проход есть. Но…» Он показал на бурлящую пену за рифами. «Буруны. Как мельница. Крутит, бьет. Плот – щепки. Человек…» Он не договорил, но смысл был ясен. Шансов не было. Рифы были не только физической преградой, но и смертельной ловушкой для любого плавсредства.
Он молча встал, подобрал то, что осталось от плота – несколько бревен, связанных лианами. «Пригодится. На дрова. Или на новую попытку. Позже.» В его голосе не было отчаяния. Была усталость и принятие. Он взглянул на Викторию. «Не плачь». Она даже не заметила, что слезы текут по ее лицу. Слезы страха за него, слезы безысходности. Он грубо вытер ей лицо своим мокрым рукавом. «Жив. Вот и хорошо. Значит, не время еще».
Они молча вернулись к шалашу. Николя перевязал руку полоской ткани, вымоченной в соленой воде. Развел костер. Сидели долго, не говоря ни слова, слушая, как море, их вечный сосед и тюремщик, шумит за рифами. Виктория смотрела на его профиль в свете пламени – сильный, непоколебимый, с морщинами усталости у глаз. Он поймал ее взгляд.
«Что?»
«Ничего», – прошептала она. «Просто… спасибо. Что ты есть».
Он ничего не ответил.
Глава 3: Песок времени и тени прошлого
Шесть месяцев. Песок времени, просыпавшийся сквозь пальцы, сформировал новый ландшафт их существования. Остров Кастра перестал быть тюрьмой. Он стал домом. Суровым, требовательным, но домом. Жизнь Виктории и Николя обрела свой ритм, отмеряемый восходами и закатами, приливами и отливами, урожаем кореньев и уловом рыбы.
Их шалаш, прилепившийся к скале, уже не походил на жалкое укрытие первых дней. Николя превратил его в крепость. Стены, некогда редкий каркас из прутьев, были теперь плотно сплетены гибкими лианами и выложены изнутри и снаружи перекрывающимися, как черепица, большими кожистыми листьями пальм. Они создавали неплохую защиту от ветра и косого дождя. Крыша, постоянно обновляемая, была толстой, многослойной, не пропускавшей даже сильный ливень. Николя выкопал неглубокий ров по периметру, отводящий воду во время тропических ливней. Внутри пространство было разделено условно: большая часть отводилась под общую зону с очагом, выложенным плоскими камнями и окруженным гладкими валунами-сиденьями. Спальные места – два возвышения из плотно утрамбованного песка, покрытые толстыми циновками, сплетенными Викторией из сухих водорослей и мягкой травы. Поверх циновок лежали шкуры крупных рыб, выловленных Николя и высушенных на солнце – шершавые, но дающие дополнительное тепло и мягкость. На одной из стен висели их «инструменты»: копья разной длины и толщины, корзины, сумка из рыбьей кожи для кремня и кресала, связки сушеных трав (Николя нашел мяту и что-то вроде чабреца, что придавало ухе новый вкус).