Она сидела за огромным столом из темного, полированного дерева. Стол ломился от еды в изысканной посуде – тонкого фарфора с золотым ободком. Кристальные бокалы сверкали в свете хрустальной люстры. Воздух был густым от запаха дорогих духов, табака и чего-то тяжелого – напряжения? Напротив нее сидел… Он. Муж. Его лицо было улыбчивым, но глаза… глаза были холодными, как лед. Он поднимал бокал с шампанским. Его губы шевелились, произнося тост, но звука не было. Рядом с ним сидели двое других мужчин – один коренастый, с хищным лицом, другой – тощий, с нервной улыбкой. Они тоже поднимали бокалы. Их взгляды скользили по ней, оценивающе, как товар. Она чувствовала себя невидимкой. Куклой. Ее платье – струящийся шелк – вдруг стало невыносимо тесным, душило. Она хотела встать, убежать, но не могла пошевелить ни рукой, ни ногой. Только холодный страх сковывал тело. И взгляд Егора. Этот пронзительный, всевидящий, лишенный тепла взгляд…
– Виктория?
Голос Николя, грубый и реальный, вырвал ее из кошмара. Она вздрогнула, обернулась. Он смотрел на нее, нахмурившись. Она была бледной, на лбу выступила испарина, дыхание сбилось.
– Что? – ее голос прозвучал сипло.
– Ты… как призрак. Что случилось?
Она покачала головой, пытаясь отогнать остатки видения. Холодный стол… Шампанское… Хищные глаза…
– Ничего… Просто… вспомнила что-то. Нехорошее.
Он пристально посмотрел на нее. Не стал допытываться. Просто протянул ей ковш с водой.
– Пей. Солнце печет. Отдохни здесь.
Он встал и снова пошел к куче камней, оставив ее одну с ее призраками.
Эти «вспышки» случались все чаще. Не только во сне. Во время чистки рыбы – и вдруг перед глазами возникал образ изящной вилки, вонзающейся в кусок сочного стейка на белоснежной тарелке. При виде заката, окрашивающего море в багрянец – и в памяти всплывал огромный витраж в каком-то здании с таким же кровавым светом. Запах дыма от костра вдруг смешивался с запахом дорогих сигар. И всегда – фоном, как назойливый звук – чувство глубокой тоски, одиночества и… опасности. Особенно, когда всплывало лицо Егора. Его холодные глаза преследовали ее, даже здесь, на этом солнечном острове, рядом с Николя. Эти воспоминания не приносили облегчения, не заполняли пустоту. Они рвали душу на части, напоминая, что где-то там была другая жизнь, полная роскоши, но, судя по ощущениям, лишенная тепла и настоящего чувства. И что эта жизнь, возможно, таила в себе какую-то страшную тайну, связанную с ее нынешним положением.
Николя чувствовал ее перемены. Видел, как она замирает посред работы, уставившись в пустоту, как взгляд ее становится отсутствующим, а потом – испуганным. Видел, как она вздрагивает от неожиданных звуков – крика птицы, треска ветки. Он не лез с расспросами. Но его молчаливая забота становилась ощутимее. Он мог незаметно подложить ей самый лакомый кусок рыбы. Или сделать новую рукоять для ее любимого скребка из раковины, когда старая сломалась. Или просто сидеть рядом у вечернего костра, когда она молчала, глядя на пламя, и его тихое присутствие было опорой. Он продолжал называть ее Викторией. И в этом имени, в его низком, чуть хрипловатом голосе, звучало что-то оберегающее. Виктория. Победа. Над страхом? Над прошлым? Она цеплялась за это имя, как за спасательный круг.
Однажды вечером, когда они сидели у костра после ужина (уха из рыбы, пойманной в их новой запруде – плотина удалась!), Николя что-то мастерил. Он вырезал из твердого куска дерева небольшой крюк.
– Для кокосов, – пояснил он, заметив ее взгляд. – Чтобы сбивать высокие. Не кидать камнями, как варвар.
Он старательно обрабатывал края, делая их гладкими. Его руки, грубые и сильные, были удивительно точны в мелкой работе. Виктория смотрела на его опущенную голову, на резкую линию скулы, освещенную пламенем. В груди что-то сжалось. Не страх. Не тоска. Что-то теплое, щемящее, незнакомое. Она вдруг ясно поняла, что не представляет жизни без этого молчаливого человека рядом. Без его силы, его практичности, его тихого присутствия. Он был ее реальностью. Ее островом в океане неизвестности.
– Николя, – тихо позвала она.
Он поднял голову.
– Спасибо тебе. За все.
Он смотрел на нее. В его глазах, обычно таких спокойных, как море в штиль, мелькнуло что-то сложное. Удивление? Смущение? Он пожал плечами, опустил взгляд на крюк в руках.