Николя говорил мало. Его речь была скупой, фразы короткими. Он рассказывал о море – о повадках рыб, о признаках шторма, о течениях. Рассказывал о Марселе, о своем траулере «Мариэтта», названном в честь матери, о тяжелом, но честном труде рыбака. Говорил без ностальгии, просто как о факте. О своей жизни на острове до нее – о сигнальных кострах, которые никто не видел, о попытках построить плот, разбитые рифами. О том, как нашел место их стоянки – по ручью и защищенности.
Она слушала, впитывая каждое слово. Ее собственная память оставалась глухой стеной. Иногда, во сне или в моменты тишины у костра, всплывали обрывки: запах дорогих духов, ощущение шелка на коже, вид из окна на ночной город, полный огней, чей-то смех – высокий, фальшивый. И холодные глаза. Эти видения не приносили облегчения, только тревогу и чувство глубокой потери чего-то важного, но неосязаемого. Она инстинктивно отгоняла их, цепляясь за реальность острова – за шершавую кору дерева под рукой, за запах дыма, за вкус печеной рыбы. Здесь было проще. Здесь был Николя.
Он не спрашивал о ее прошлом. Не пытался угадать, кем она была. Он принял ее амнезию как данность. И дал ей имя. Случайно. Однажды она долго и упорно пыталась поймать большого краба, который норовил ущипнуть ее за палец своими мощными клешнями. Она заманила его в ловушку из камней, долго выжидала, а потом резко накрыла пустой раковиной, как колпаком. Торжествующе подняла добычу. Николя, наблюдавший за этим с редкой улыбкой, рассмеялся – низким, теплым смехом.
«Браво!» – сказал он. – «Настоящая победа! Виктория!»
Она удивленно посмотрела на него: «Виктория?»
«Да. Победа. Ты – победительница», – он кивнул на захлопнутого в раковине краба.
Имя прозвучало неожиданно, но… правильно. Оно не будило в памяти болезненных призраков. Оно было здесь и сейчас. Оно было про нее – сильную, упорную, научившуюся выживать. «Виктория,» – повторила она про себя. И улыбнулась в ответ. С тех пор он называл ее только так. Виктория. Его Виктория.
Их жизнь налаживалась, обретая свой суровый ритм. Утро начиналось с воды – сходить к ручью, умыться, набрать воды в корыто из коры. Потом – поиск еды. Николя обычно уходил к рифам с копьем или проверял примитивные ловушки из прутьев, расставленные в лагуне. Виктория собирала ягоды, кокосы, выкапывала коренья или искала моллюсков на отливе. Днем – работа по хозяйству: ремонт шалаша (крыша требовала постоянного обновления, стены Николя постепенно оплетал плотнее лианами и пальмовыми листьями), плетение корзин или циновок, изготовление и починка инструментов. Николя выкопал небольшую ямку рядом со шалашом и выложил ее камнями – получился погребок, где было прохладнее, и они хранили запасы кокосов и кореньев. Он же соорудил сушилку для рыбы – навес из прутьев, где нарезанная ломтиками рыба вялилась на солнце и ветру.
Вечером, у костра, они готовили ужин. Чаще всего – рыба, запеченная на камнях или в углях. Иногда – уха из всего, что удалось поймать и собрать, с добавлением водорослей для соли. Или печеные коренья и кокосовая мякоть. Ели молча, устало, но с чувством глубокого удовлетворения от добытой пищи. Потом сидели у огня, смотрели на звезды. Николя иногда рассказывал истории о море – о штормах, которые пережил, о необычных рыбах, о приметах. Виктория слушала, иногда задавала вопросы. Ее вопросы были простыми, о мире вокруг: почему море соленое? Откуда берутся облака? Почему у этой рыбы такие большие глаза? Он отвечал, как мог, основываясь на своем опыте и наблюдениях. Его мир был практичным, лишенным метафизики, и это было успокаивающе.
Он начал строить плот. Снова. «Надо пробовать», – сказал он просто. Нашел несколько сухих, прямых бревен, выброшенных морем. Связал их крепко лианами, переплетая узлами, которые знал только он. Плот получился небольшим, но казался устойчивым. Они оттащили его к самой кромке воды в их защищенной бухте. Николя собирался попробовать выйти за рифы, к открытому морю, чтобы разжечь сигнальный огонь там, где его могли увидеть проходящие суда.