МИР ВЕЩЕЙ ПО ДАННЫМ РИГВЕДЫ (Т.Я. Елизаренкова, В.Н. Топоров)
Проще всего ситуация, когда тот, кто описывает мир вещей, находится внутри этого мира, знает каждую вещь и ее название и весь состав вещей и названий, представляет себе назначение-функцию вещей и, насколько позволяет сам язык и языковая компетенция описывающего, осознает семантическую мотивировку названий этих вещей. В этих случаях открываются возможности для некоторых заключений о "системе" вещей (resp. функций) в данной культурной традиции и "системе" соответствующей части словаря. И то и другое в свою очередь сообщают нечто существенное о самом типе данного "вещного" космоса, что очень важно хотя бы в силу двух соображений: состав элементов (парадигма) и набор использующих их последовательностей (синтагмы) различны в разных культурных традициях, во-первых, и сама роль категории "вещности" может быть совершенно различной в разных культурах, во-вторых.
Все другие ситуации значительно сложнее. Если говорить о древних мертвых культурах, то исследователь часто оказывается перед сложностями двух типов -или известны вещи благодаря результатам археологических находок и соответствующих исследований, но неизвестны их названия, а отсюда в ряде случаев и назначение этих вещей, если только оно не вытекает с очевидностью из самой структуры вещи или "вещного" контекста, в котором эта вещь находится, или известны названия вещей, но неизвестны сами эти вещи и их конкретное предназначение, и о том и другом можно судить лишь с относительной надежностью (ситуация древних текстов, в частности, специализированных). Между этими двумя типами находится весь спектр промежуточных случаев. Естественно, что тема этой статьи обязывает к определению ситуации "слов и вещей" в ведийской традиции, в частности в древнейшем и самом представительном ее памятнике - Ригведе (РВ).
Что и из каких источников известно омире вещей, в котором жили ведийские арии во 2-й половине П и начале I тысячелетия до нашей эры, и в какой мере восстанавливается быт их в свете этого "вещного" мира? Прежде всего бросается в глаза, что в отличие от большинства великих культур древности (Египет, Двуречье, Малая Азия, Древние Балканы, эгейский и эллинский мир, Италия, Иран, Китай и др.), относительно, а иногда и весьма полно сохраняющих следы быта в его "вещном" освещении, ведийская культура с археологической точки зрения представляется в значительной степени немой, более того, - настолько немой, что один из виднейших специалистов в этой области всерьез вопрошает - "Возможна ли ведийская археология?"
1. Немота ведийской археологии находится в резком противоречии с "красноречивостью" археологических свидетельств о значительно более ранней культуре городской цивилизации долины Инда. После гибели этой цивилизации примерно в середине XVIII в. до н.э. почти на 1200 лет, вплоть до Будды, растянулась эпоха, называемая "ведийской ночью". Эта ночь, озаряемая вспышками творческого духа, вместила в себя столь замечательные достижения религиозного умозрения и поэзии, что никто не сомневается в величии ведийской культуры. Но ее создатели, как пишет современный исследователь, "кажется, не оставили на земле никаких следов"2. Конечно, этот вывод дан в слишком заостренной форме, и кое-какие следы все-таки остались, но он безусловно верен в том смысле, что перед нами действительно, если не уникальный, то крайне редкий случай великой культуры, которая археологически почти пуста и мнима. Скудость материальной, "вещной" культуры ведийских племен несомненна, хотя ведийская археология все-таки "не невозможна"3, но для того, чтобы этот призрак получил свое более реальное воплощение, необходимо знать, где нужно искать эту его "плоть" и ч т б она могла представлять собою. Следует согласиться с теми, кто считает, что шансы нахождения ведийских археологических материалов нужно связывать с Афганистаном, северным Белуджистаном, Джамму и Кашмиром, северным Раджастаном и что надежды на находки нужно основывать прежде всего на медных кладах (и их связях с культурами за пределами Индии) и на керамике, распространенной на территории Пенджаба, Харианы, северного Раджастана и западного Уттарпрадеша и относимой к первой половине II тысячелетия до н.э.4 Pay подчеркивает, что ведийская археология не может рассчитывать на находку ведийских жилых строений из камня или кирпича, и отождествление находимых в определенном хронологическом слое могил и алтарей как ведийских возможно лишь в виде "счастливого исключения". Жилища ведийских ариев представляли собой хижины, сделанные из дерева (прежде всего бамбука), соломы, звериных шкур, т.е. из очень недолговечного материала. Повозки, игравшие такую огромную роль в жизни ведийских племен, также изготовлялись из дерева, и лишь боевые колесницы имели металлические украшения и колесные ободья. Но металлические предметы (во всяком случае из золота, серебра и меди) обычно переплавлялись. Ведийские захоронения неизвестны, и если не считать редкие исключения и не вполне ясные случаи5, то археологу пока волей-неволей приходится ограничивать ведийское весьма немногим - ямами от опорных столбов хижин и ямами для обжига горшков, выемками для плавки меди и формами для отливки, глиняными черепками и отпечатками следов скота на глине в местах его содержания, в загонах; в принципе могли сохраняться мелкие предметы из камня, обожженной глины, отчасти и из металла. Всего этого слишком мало не только для того, чтобы судить о ведийской материальной культуре, но и для того, чтобы хотя бы обозначить ее контуры. То, что осталось от этой культуры и может быть доступно археологам, относится чаще всего не к тому основному, что определяло быт ведийских ари-ев, но к его изнанке, "нулевым" следам, изъятиям, пустотам, которые некогда вмещали в себя нечто содержательное и "вещное", но об этом "нечто", к сожалению, приходится судить по ямам, выемкам, формам для отливки, отпечаткам следов. Не сами вещи, но их следы, намеки на них.