* * *
Возвращаясь к тому, что было сказано ранее, необходимо обозначить в намеренно заостренном виде суть проблемы. "Призрачность" ведийской археологии, объясняемая скудостью сохранившихся "вещных" остатков ведийской культуры, далека от случайности (к тому же сама скудость вещей или, по меньшей мере, "отодвинутость" вещного подтверждается и иными источниками, нежели археологические)13, и она не может быть целиком сведена к "непрочности" материалов, из которых эти вещи изготовлялись, ибо эта "непрочность" не только причина "вещной" скудости, ноиследствие некоей более кардинальной установки, которая - безразлично от того, была ли она индивидуальной или разделялась всем обществом в целом, - существовала не только в ведийской Индии. Вся линия многочисленных "Памятников" - от безвестного египетского писца ("Мудрые писцы... / Они не строили себе пирамид из меди / И надгробий из бронзы / ... /. Но они оставили свое наследство в писаниях, / В поучениях, сделанных ими...") через горацианское аеге perennius и вплоть до ахматовского "Ржавеет золото, и истлевает сталь / Крошится мрамор. К смерти все готово / Всего прочнее на земле печаль / И долговечней царственное слово" - свидетельствует об этой иной установке
14. В ведийскую эпоху этот выбор был сделан с единственной в своем роде решительностью - слово, а не вещь, дух, а не материя, если упрощенно, но все-таки в соответствии с ведущей идеей описать ситуацию. Возрастание духа требовало вещного "опустошения" (ср. отчетливо выраженную идею "опустошения" в одной из важнейших частей похоронного обряда: оно нужно и покойнику в его посмертном бытии, и живому, старающемуся избавиться от следов смерти; йога также предполагает для практикующего "опустошение" от всего вещно-чувственного).