Рванув дверцу навесного шкафчика, я схватил бутылку текилы, открутил крышку и опрокинул жидкость себе в горло. Проглотив огромную порцию, я хлопнул бутылкой по столешнице и потряс головой, чтобы избавиться от жжения в горле. Из раковины рядом я выхватил тряпку, включил кран и смочил уголок, после чего поднес ее к своему носу, вытирая кровь там, где сучка меня ударила.
— Хорошо играешь в свою чертову игру, миссис Каллин, но я на твою херню не поведусь. — Прижимая тряпку к носу, вытер остатки крови и втянул воздух носом. Схватил бутылку со столешницы и сделал еще один глоток. Затем, поставив бутылку, оглянулся в направлении лестницы. Думаю, мне нужно чем-то ее покормить. Как бы сильно мне не хотелось заморить ее голодом, Алек, вероятно, чокнется.
Давно же я готовил для женщины, и понятия не имел, что они едят.
По цветовой гамме я разложил на тарелке порезанную клубнику, яйца, сальсу, авокадо, тост и колбаску. Все продукты, которые по утверждению Алека, он видел, что она ела. Вернувшись наверх, я вошел в комнату, схватив по пути стул у стены, и уселся рядом с Обри.
Я мог говорить только благодаря алкоголю. Наколов клубнику на вилку, поднес к ее губам.
Она отвернулась от меня.
— Я не голодна.
— Я не спрашивал, голодна ли ты. Ешь.
— Пошел нахер, — выплюнула она.
Я провел языком по зубам, когда от ее жалкого акта сопротивления на моих губах расплылась улыбка.
— Тебе это нравится, не так ли?
Женщина стрельнула в меня взглядом, снова выпятив подбородок, и я знал, что что-то дерзкое так и напрашивалось сорваться с ее губ.
— Я лучше пройду милю с огурцом в заднице, чем трахнусь с тобой.
— Это можно устроить. — Черт, я бы заплатил, чтобы увидеть это. — А ты нечто другое, револьверные губки.
У нее задергался глаз.
— Как ты меня назвал?
— Револьверные губки.
— Это еще что, бл*дь, значит?
— Стреляешь словами из своего рта. Кажется, это твоя отличительная черта. Нужно было прихватить намордник вместо цепей.
— Я…
Как только она открыла рот, я сунул в него клубнику.
Ее ноздри затрепетали, она прожевала и проглотила.
— Ты…
Еще одно слово и следующая клубника проскользнула между ее губ, и она зарычала, поднимая голову с подушки, жуя со злостью и скрежеща зубами.
Клубничный сок, вытекший из уголка ее рта, заставил сдержать смешок, словно я увидел какое-то бешеное животное внутри ее, готовое разодрать меня в клочья.
— Есть еще что сказать? — Я наколол целую вилку яичницы.
Уголок ее губ приподнялся, глаза метали кинжалы, и она кивнула:
— Ты сраный чл…
И яйца отправились вслед за клубникой.
Женщина молчала, пока я скормил ей остаток еды с тарелки, и после последнего кусочка подняла глаза:
— Почему я? Почему я здесь?
Я ожидал этого вопроса — удивляюсь, почему она не задала его раньше. Это не означало, что я планировал отвечать ей.
— Открой рот.
Ямочка между ее бровей стала более заметной всего лишь на мгновение прежде, чем ее глаза смягчились от грусти, и она широко открыла рот, закрыв глаза. Вид был невероятно эротичный, когда кончик ее языка подался навстречу последней клубнике.
Завороженный, я положил ее ей на язык, молча коря себя за стояк, прижимающийся ко шву на моих джинсах. Какой же садистский ублюдок… Тот тип эрекции, которую я чувствовал к ней, не имел ничего общего с эмоциями или любым уровнем влечения к женщине. Я хотел получить возможность отнять что-то у Обри Каллин — что-то, что порежет ее так же глубоко, как был порезан я.
Трахнуть бы ее из ненависти, после чего оставить в боли и рыданиях утопать в презрении к самой себе, как я и провел первый год до того, как Алек пришел ко мне с идеей о мести.
Я хотел, чтобы она почувствовала себя маленькой, ранимой, слабой.
Обри открыла глаза, и только тогда я заметил, как моя рука дрожала перед ее лицом. Я быстро опустил вилку и подскочил со стула.
Я может и был киллером, безжалостным сукиным сыном, но я не был насильником. Чтобы не сделать ничего опрометчивого, мне нужно было убраться подальше от нее.
— Я хочу увидеть его, — выпалила она.
— Увидеть что? — Я не мог скрыть отвращение в своем голосе, зная, что она поймала меня в момент слабости.
— Твой шрам. Ранее, ты сказал, у всех есть шрамы, — она опустила голову назад на подушку. — Позволь мне увидеть твои.
Эта женщина думала, что она меня смягчила.
— Отвали, — ответил я, выходя за дверь.