Молоденькая медсестра строгим голосом интересуется, куда это я так тороплюсь, и решительно преграждает дорогу. Оказывается, часы приема еще не наступили. Предъявляю удостоверение. Она соглашается пригласить врача.
Жду долго и уже начинаю нервничать. Но вот появляется невысокий плотный мужчина в белом халате.
— Игорь Владимирович Шабалин, — представляется он.
Спрашиваю, можно ли побеседовать с больной Пуховой. Доктор с сомнением качает головой:
— Боюсь, вам это не удастся…
— В смысле?
Шабалин берет меня за локоть, и мы начинаем кружить то пустому приемному покою.
— Понимаете, Лариса Михайловна, геморрагический инсульт… В таком возрасте это пренеприятнейшая вещь. А здесь мы еще встречаемся с редчайшей клинической картиной: кровоизлиянием во внутреннюю капсулу, и очаг его распространился в белое вещество правой доли головного мозга. Вследствие этого появился отек мозга, повысилось внутричерепное давление…
Минут десять вежливо киваю, потом не выдерживаю:
— Так она может говорить?
Шабалин округляет глаза:
— Лариса Михайловна!.. При такой клинической картине!..
Сокрушенно вздыхаю. Игорь Владимирович принимается меня успокаивать:
— Не волнуйтесь. Как только больной станет лучше, сразу позвоню. Вы только телефончик оставьте.
Оставляю телефончик и совсем было собираюсь уходить, как доктор ошарашивает меня:
— Лариса Михайловна, как вы относитесь к джазу?
— К джазу?.. Нормально отношусь…
— Сегодня в большом зале консерватории камерный хор под руководством Певзнера будет исполнять джазовые композиции… Билетов, конечно, не достать, но у меня лечился директор хора… Мне удалось выпросить два билета… А я одинок…
Сочувственно улыбаюсь:
— Извините, Игорь Владимирович, но вечером я обычно занята. Днем тоже…
— Никак?..
Развожу руками:
— Никак!
— Очень жаль. Такие концерты большая редкость.
Прощаемся.
Пока беседовала с врачом, тучи исчезли. Небо стало бесцветным, как подсиненная простыня. В такое небо можно смотреть бесконечно, но у меня никогда не хватает на это времени. Некогда даже задержать взгляд на начинающих покрываться налетом осени деревьях.
Не вовремя заболела Пухова. Она может знать многое. Наши подруги зачастую более информированы о нас, чем мы сами о себе.
Сосредотачиваю внимание на дорожной обстановке. Если все время думать о деле, его придется заканчивать другому следователю. Но мысли, словно назойливая мошкара. Кружат и кружат. Надоедливы, как светофоры, которые пучатся на меня своими налитыми кровью глазами. Останавливаюсь у очередного, перед поворотом на площадь Кондратюка.
От нечего делать смотрю на Федоровские бани. Бывает же так. Федоров, подвизавшийся на ниве помыва новониколаевцев, давно умер. От прежних бань остались одни стены, а бани по-прежнему именуют Федоровскими.
Нетерпеливый сигнал заставляет меня резко переключить скорость. Машина дергается, и двигатель глохнет. Из проезжающих мимо автомобилей ехидно косятся представители сильного пола. Дескать, неженское это дело. Как асфальт укладывать, шпалы таскать, стены штукатурить — так женское?! Если перечислять все неженские дела, которыми мы занимаемся… Расследование уголовных дел, по мнению Толика, тоже дело неженское. Однако я справляюсь.
Жду, пока снова загорится зеленый.
Уже поворачивая, замечаю киоск «Союзпечати». Именно здесь, по словам Малецкой-старшей, работает племянник Стуковой. Поток машин увлекает меня дальше, и лишь сделав по площади круг, подъезжаю к киоску.
Сквозь увешанные журналами стеклянные стены вижу, что новости со всего света, зубные пасты и щетки, совершенно немыслимые сигареты, которые ни один уважающий себя курильщик не купит, абонементные талоны на все виды транспорта и другие предметы первой необходимости в настоящий момент распространяет не Георгий, а сухонькая женщина со сморщенным, как печеное яблоко, личиком. Ей можно с полным основанием дать и шестьдесят, и все восемьдесят лет.
Склоняюсь к окошечку:
— Извините, у вас нет литературы по вязанию?
— Нет.
— А Георгий… когда работает?
— Зачем он тебе? — подозрительно спрашивает женщина.
Под пристальным взглядом невольно смущаюсь. Она понимает это по-своему:
— Ладно, не красней. Заходи, поговорим.
Принимаю предложение и, войдя в киоск, усаживаюсь на низенькой табуреточке. Не успеваю ничего сказать, как киоскерша печально вздыхает: