Он вспомнил о Хуню. Друг она, может быть, неплохой но какая она безобразная, старая и бесстыдная! Вспоминать о ней было противнее, чем о солдатах, которые отняли у него коляску и чуть не лишили жизни! И она – его первая женщина! Из-за нее Сянцзы стал распутником…
А что, если пойдут сплетни? Если это дойдет до Лю Сые? Знает ли старик, что его дочь – подпорченный товар? Ведь иначе Сянцзы может оказаться виноватым. А если старику все известно и он махнул на это рукой – что же они за люди? Подонки? А он водится с ними. Значит, и сам он такой! А вдруг его захотят женить? Нет, ему не нужна такая жена. Не важно, сколько у ее отца колясок – шестьдесят, шестьсот или шесть тысяч. Надо немедленно оставить «Жэньхэчан», порвать с ними. Когда-нибудь он купит коляску и найдет себе достойную пару.
Сянцзы приободрился: зачем бояться и печалиться, главное – не жалеть сил, и все желания исполнятся.
Подвернулись два пассажира, но Сянцзы с ними не сговорился, и настроение снова испортилось. Он старался не думать о Хуню, но мысли о ней его преследовали, волновали кровь. Он никогда не переживал ничего подобного. Даже если он порвет с ней, забыть все равно не сможет. Ему казалось, что он осквернил не только тело, но и душу, и этого пятна никогда не смыть. Однако ни ненависть, ни отвращение не могли прогнать мысль о Хуню. Бесстыдная, голая, безобразная и в то же время влекущая, она стояла перед глазами. Сянцзы словно попал в зловонную трясину, из которой не выбраться. Все было грубо, отвратительно, но Сянцзы не мог забыть эту ночь. Воспоминания появлялись сами собой, словно пустили корни в его сердце. Он впервые познал женщину, и это чувство тревожило, не давало покоя. Сянцзы не знал, как теперь вести себя с Хуню. Он был словно муха, попавшая в паутину.
Мысль о случившемся не покидала его, даже когда он бежал с коляской, в памяти всплывали какие-то неясные образы, горячечные, бередящие сердце. Ему захотелось напиться до потери сознания – может быть, станет легче, и он избавится от этих мучений! Но он не решился. Нельзя губить себя из-за женщины! Даже мысли о коляске стали туманными, неясными – словно заслоненное тучами солнце.
Вечером, после работы, ему стало еще тяжелее. Но никуда не денешься, придется возвращаться в «Жэньхэчан». Как он встретится с ней? Что скажет? Сянцзы кружил по улицам с пустой коляской, раза три приближался к «Жэньхэчану», но поворачивал и катил куда глаза глядят. Ему было страшно, как школьнику, который впервые сбежал с урока и боится идти домой.
Но при этом, как ни странно, его все сильнее влекло к Хуню. Особенно с наступлением темноты. Он знал, что не должен думать об этой женщине, но разбуженное желание толкало его к ней. Такое же чувство он испытал в детстве, когда разорял осиные гнезда: страшно, а руки дрожат от нетерпения, будто дьявол подстрекает! Вспыхнувшая страсть могла его погубить, но он не в силах был ей противиться.
Сянцзы возвратился к Сианьмэню и решил идти прямо к Хуню. Кровь бурлила. Он помнил лишь об одном: Хуню – женщина.
Уже собираясь войти в ворота, Сянцзы столкнулся с мужчиной лет сорока. Лицо и походка показались знакомыми, но Сянцзы не решился его окликнуть, только машинально спросил:
– Вам коляску?
Человек удивился:
– Сянцзы?
– Да, – улыбнулся Сянцзы. – Господин Цао?
Господин Цао, тоже с улыбкой, кивнул головой.
– Как дела, Сянцзы? Если у тебя нет работы, приходи. Мой рикша до того ленив, что даже коляску не вытрет, хотя бегает быстро. Ну, что, согласен?
– Как же не согласиться, господин? – Сянцзы от волнения непрестанно вытирал мокрую от пота голову. – Когда можно приступать к работе?
Подумав, господин Цао сказал:
– Послезавтра.
– Хорошо, господин Цао, а сейчас я отвезу вас домой.
– Не стоит. Я вечерами обычно прогуливаюсь. С прежней квартиры я съехал, когда вернулся из Шанхая. Живу сейчас на улице Бэйчанцзе. Так что до послезавтра!
Господин Цао назвал номер дома и на прощанье сказал: – Возить меня будешь на моей коляске, как и раньше.
Сянцзы чуть не запрыгал от радости: словно ливнем смыло все огорчения этих дней.