Он кричал, а Сяо Фуцзы не смела слова сказать. Только Хуню могла утихомирить пьяницу, то уговорами, то бранью. Приходилось, конечно, иной раз сунуть ему монету-другую. Эр Цянцзы тут же пропивал эти деньги – трезвому ему оставалось только броситься в реку или повеситься.
Пятнадцатого июня жара стояла с самого утра. Ни малейшего ветерка! Серая дымка повисла в воздухе, вызывая неприятное ощущение зыбкости всего окружающего.
Сянцзы взглянул на серовато-красное небо и решил выехать с коляской после четырех часов. Если выручит мало, можно будет еще вечером поработать: после заката все же легче дышится.
Однако Хуню торопила его, боялась, как бы Сяо Фуцзы не привела «гостя».
– Что хорошего дома в такую жару? – говорила она Сянцзы. – К полудню здесь невозможно терпеть.
Сянцзы молча выпил воды и вышел.
Ивы стояли как больные: листья, покрытые пылью, свернулись, ветви безжизненно поникли. Над мостовой дрожало знойное марево. По обочинам клубилась пыль, обжигая лица людей, которые и без того задыхались. Собаки, высунув языки, валялись на земле. Лошади, тяжело дыша, раздували ноздри. Не слышно было выкриков торговцев. Асфальт размягчился, медные вывески лавок, казалось, вот-вот расплавятся.
На улицах царила необычная тишина, лишь из кузниц доносились монотонные удары молота. Рикши, зная, что не побегаешь – не поешь, лениво предлагали пассажирам свои услуги. Некоторые ставили коляски в тень и, подняв верх, дремали. Другие пытались утолить жажду в чайных. А кое-кто вовсе не выезжал, только время от времени выходил на улицу поглядеть, не спала ли жара. Самые здоровые, первоклассные рикши, позабыв о профессиональной чести, едва тащились. Колодцы казались им спасительными оазисами, и, если даже попадались через каждые несколько шагов, рикши ни одного не пропускали и пили жадно, большими глотками, прямо из колод для скота, не удосуживаясь достать свежей воды. Некоторые падали на ходу и больше не поднимались.
Сянцзы и тот струсил. Пробежав несколько шагов с пустой коляской, он почувствовал, что все тело горит, словно в огне, а руки стали влажными от пота. Подвернулся пассажир, Сянцзы не стал упускать его, надеясь, что на бегу от встречного ветерка будет прохладнее. Однако, взявшись за ручки, понял, что в такую жару бежать невозможно. У него сразу захватило дух, во рту пересохло. Пить не хотелось, но, увидев воду, он устремился к ней. В то же время надо было двигаться быстро, чтобы палящие лучи не сожгли руки и спину.
Кое-как дотащил он пассажира до места. Штаны и куртка прилипли к телу. Помахал банановым веером – не помогло: воздух обжигал. Сянцзы снова побежал в чайную, хотя выпил уже очень много воды. Влил в себя два чайника горячего чаю, стало немного легче. Он пил и обливался потом, словно тело не удерживало влагу. Страшно было двинуться с места.
Он долго сидел, даже самому надоело, но не решался выйти, хотя в чайной делать было нечего. Жара как назло становилась все нестерпимее. Неужели он спасует? Ведь не первый день возит коляску, не впервые встречает лето – с какой стати терять целый день?
Сянцзы решил выйти, однако ноги не слушались, тело было каким-то ватным. Пот лил градом, сердце сжималось. Но что толку сидеть: все равно жарко, на улице лучше.
Он вышел из чайной и сразу понял, что совершил оплошность. Серая пелена на небе рассеялась, было уже не так душно, но солнце жгло пуще прежнего. Страшно было взглянуть на разъяренное светило. Его огненные лучи проникали всюду. Небо, крыши домов, стены, мостовая – все было залито белым светом. Воздух казался огромной призмой, сквозь которую проходили солнечные лучи, сжигая землю, раздражая зрение, обоняние. Улицы словно вымерли и стали шире. Вокруг царили зной и пустота.
Еле передвигая ноги, Сянцзы тащился словно в полузабытьи со своей коляской. Не только одежда, даже стельки были липкие от пота, и ему казалось, что он ступает по грязи. Он не испытывал жажды, но, завидев колодец, невольно поспешил к нему и пил долго, не отрываясь, словно надеялся впитать в себя немного прохлады. Вода освежила Сянцзы, он даже вздрогнул, как от озноба. Стало чуть легче. Он несколько раз икнул.