Жуань Мин был обречен с того самого момента, как получил чиновничью должность и стал прожигать жизнь. Деньги затягивают в порочный круг, лишают высоких идеалов, приводят в ад. Жуань Мин одевался в роскошные европейские костюмы, развлекался с продажными женщинами, играл в азартные игры и даже покуривал опиум. Но вдруг в нем заговорила совесть, и он решил, что виной всему безнравственное общество, в котором он живет, – слишком много вокруг соблазнов, и у него нет сил им противиться. Ему все чаще не хватало денег, и он придумал, как раздобыть их, спекулируя на радикальных идеях, и приступил к осуществлению своего плана.
Нечто подобное он проделывал в школе, всячески подлизываясь к учителям, чтобы получить удовлетворительную оценку. Бездельнику неведомо чувство собственного достоинства, он готов на все ради собственный выгоды.
Жуань Мин получил солидную сумму и возглавил организацию по пропаганде революционных идей. Однако с присущим ему легкомыслием принимал в организацию не борцов за идею, а кого попало. В то же время он знал, что, получив казенные деньги, надо что-то делать. И Жуань Мин решил заняться организацией работы среди рикш. Все знали старого опытного рикшу Сянцзы, знал его и Жуань Мин и решил использовать его в своих целях, разумеется, за плату, уверенный в том, что при случае можно будет все свалить на Сянцзы. Но случилось по-другому: Сянцзы продал Жуань Мина. Для тех, кто работает только ради наживы, большие деньги таят опасность: честным путем их не заработаешь. Радикальные идеи помогали Жуань Мину оправдывать свои бесчестные поступки. Его разглагольствования Сянцзы считал вполне справедливыми. «Будь у меня побольше денег, я хоть несколько дней пожил бы, как он», – с завистью думал Сянцзы.
Ради денег Жуань Мин потерял человеческое достоинство, ради денег – шестидесяти сребреников Сянцзы продал Жуань Мина. Жуань Мину нужна была поддержка масс, Сянцзы – роскошная жизнь Жуань Мина. И вот деньги, окропленные его кровью, у Сянцзы за поясом.
До самого захода солнца Сянцзы сидел у озера. И лишь когда тростник и плакучие ивы засветились золотисто-красным светом, он поднялся и пошел вдоль городской стены в западном направлении. Не раз добывал он деньги нечестным путем, но никогда еще не предавал человека. К тому же сам он считал разглагольствования Жуань Мина в высшей степени справедливыми. Городские стены своей огромностью пугали Сянцзы. Он обошел мусорную кучу, где сидело несколько старых ворон, боясь, как бы они не накаркали ему беды, и, подойдя к западной части города, прибавил шагу, напоминая собаку, стащившую у хозяев еду. Кто мог бы ему вечером составить компанию, чтобы снять с души боль и страх хоть ненадолго? Лучше всего пойти в публичный дом.
С приходом осени болезнь обострилась, и у Сянцзы уже не было сил работать рикшей. Да и кто даст ему в аренду коляску? Он давно потерял доверие. Пришлось наняться сторожем в лавку. За ночь – два медяка, к тому же переночевать можно. Он теперь едва зарабатывал на миску жидкой каши. Попрошайничать? Бесполезно. Кто подаст милостыню здоровенному детине? Можно бы отправиться за подаянием в монастырь, но для этого надо было разрисовать свое тело «ранами», чтобы пожалели, а этого Сянцзы не умел. Воровать он тоже не научился. У воров свои шайки, свои способы; ему же приходилось добывать деньги на пропитание в одиночку. Сянцзы никогда ни до кого не было дела, он старался только ради себя, а пришел к собственной гибели. Его неприкаянная душа пока еще держалась в теле, но скоро и она вместе с телом где-нибудь сгинет.
Пекин, с той поры, как был назван древней столицей, стал терять свою самобытность: его блистательный облик, ручные ремесла, пекинская кухня, язык, полицейские – все постепенно уплывало в поисках столь же могущественного и богатого покровителя, как Сын Неба, для поддержания своего величия. Приготовленную по-пекински баранину теперь уже можно было встретить на европеизированном Циндао, в шумном Тяньцзине в полночь услышать голос зазывалы: «Пекинские пампушки! Кому пекинские пампушки!»; в Шанхае, в Ханькоу, в Нанкине встречаешь полицейских и прислугу, которые говорят на пекинском диалекте, едят лепешки из семян кунжута, пьют цветочный чай, привезенный с юга на север, – в Пекине он проходил двойную ароматизацию и его снова отправляли на юг; даже носильщики из Пекина ездили в Тяньцзинь и Шанхай носить гробы с высокопоставленными чиновниками и знатными людьми.