Причём этот вопрос дознаватель задавал мне уже раза четыре, не меньше, и всякий раз получал один и тот же ответ.
— Вы кадровый военный? — внезапно сменил тему сыщик.
— Я казак природный, — лишь плечами пожал я, продолжая уплетать принесённое яство.
Японское жаркое было на диво недурным, так что грех было не устроить себе праздник живота. Тем более что за весь вчерашний день в хлопотах да фортификационных трудах я маковой росинки во рту не держал, а на самом празднестве, как водится, мне было совсем не до господских закусок.
— Казак — это воинский чин? — дознаватель держался стойко. На вид ему было лет сорок, может, чуть поболее. Чернявый, изрядно потрёпанный жизнью и словно бы не спавший со дня своего рождения. Нависшие мешки под его глазами казались столь тяжёлыми, что, чудилось, могли придавить меня к полу.
— Это военно-служилое сословие, — пояснил я. — Мы можем вести этот пустой разговор до бесконечности, но долгом почитаю предупредить: я наелся до отвала и с минуты на минуту засну. Денёк у меня выдался прескверный и тяжёлый, так что ныне мне требуется никак не меньше часов двенадцати беспробудного сна кряду. И поверьте, разбудить меня вы будете просто не в силах.
— Откуда вам знаком граф Жан де Рокур? — жандарм, видимо, покончив с одним опросным листом, перешёл к следующему. По крайней мере, за четыре круга одинаковых расспросов о французе он полюбопытствовал впервые.
— По совместным увеселениям, — коротко отрезал я, не желая разматывать эту ниточку.
— Какого рода увеселения? — приободрился дознаватель, почуяв ниточку, за которую можно ухватиться.
— Общественные, с дозволения сказать, забавы, — я даже усмехнулся.
Хоть мы и сменили направление, но канитель нашу не прекратили. Он силился меня растормошить, вытянуть хоть какую-то крупицу правды, я же вилял хвостом и отделывался самыми туманными фразами. Притом всякий мой ответ по форме идеально ложился на его расспросы. Я не говорил того, чего он чаял от меня добиться, но он слышал ровно то, что ему дозволено было услышать.
В конце концов я решительно отодвинул пустую плошку и откинулся на жесткую спинку стула, скрестив руки на груди и попросту прикрыв глаза. На том наша беседа и заглохла. Дознаватель ещё продолжал что-то бубнить и задавать вопросы, но я их напрочь игнорировал — и вовсе не потому, что корчил из себя злостного заговорщика, а потому, что попросту задремал. Жандарм, негодуя от подобной дерзости, то повышал голос, то грохал ладонью по столу, но всё было втуне.
Проснулся я оттого, что мне в лицо плеснули ледяной воды.
Вмиг распахнув глаза, я бегло оценил обстановку. Надо мной с пустым стаканом в руке ухмылялся Кэп. Дознавателя, что допрашивал меня давеча, и след простыл, зато в углу переминался Куросава. Тёмно-синий китель его был изрядно помят и заляпан грязью, а белая нарукавная повязка покрылась гарью и пятнами чужой крови. Парень даже как-то возмужал: из сухощавого сыщика преобразился в заправского окопного воина.
— Что, уже время завтрака подоспело? — буднично поинтересовался я, лениво потягиваясь.
— Почти. Ну что, Гриня, поднимай свои кости, пойдём отсюда, покуда тут не началась чиновная мышиная суета, — Жан подхватил меня под локоть, помогая подняться. На мой вопросительный взгляд он лишь отмахнулся: — По дороге растолкую.
Из дверей местной полицейской управы мы вышли вдвоём. Куросава остался у дежурного околоточного и о чём-то принялся с ним яростно ругаться. Нас с Жаном у крыльца уже поджидал роскошный моторный экипаж. Автомобиль, чтоб его! Я подобных диковин прежде не видывал. За рулевым колесом восседал шофёр, судя по надменной физиономии — из французских подданных. Спереди, на сияющем медном капоте, красовалась круглая бляха с литерами «P» и «L». Верно, «Панар-Левассор», дорогущая парижская фирма. Машины этой компании я приметил в Петербурге, когда хаживал на международную выставку моторных экипажей в Михайловском манеже. На этих самоходах туда съезжался весь высший свет. Хотя куда большей популярностью у нашей знати пользовался «Делоне-Бельвиль». Разница между ними бросалась в глаза: первые машины словно ковались для военных нужд — они были чудовищно массивны и грохотали на всю улицу точно паровозы; вторые же — плавные, тихие, сугубо барские кареты без лошадей.
Кузов щеголял двумя рядами кожаных диванов. Передний предназначался для шофёра и выездного лакея, а задний — просторный, шикарный — для господ пассажиров. Мы с Жаном вольготно устроились позади. Места, надо признать, оказалось вдосталь: можно было вытянуть ноги, раскинувшись на мягких кожаных спинках. Не удивлюсь, ежели мой дорогой французский приятель на этих подушках уже не одну местную милочку улестил. Всё-таки мотор в наши дни — первый знак богатства и веса в обществе, а ежели взять в расчёт, что дознаватель величал Жана графом де Рокур, то парень явно происходил из знатной фамилии.