Мне вкратце пояснили, кто здесь вершит дела. Председательствовал вице-министр иностранных дел, господин Тинеда Сутэми — сам министр отбыл на дипломатический съезд, предоставив коллеге разгребать дела. Но куда более интересным гостем оказался другой человек, чье лицо мне смутно припоминалось. Генерал-лейтенант Арисака Нариакира. Начальник артиллерийского управления и по совместительству глава технического управления армии. Я видел его прежде: он инспектировал мастерскую. Главный инспектор арсеналов, фактически — прямой начальник Итиро. Глядя на него, я невольно отметил, что генерал был ненамного старше нашего «ведущего инженера», но в этом человеке чувствовалась совсем иная порода: сталь и дисциплина, а не коммерческая изворотливость Итиро.
В остальном, пришлось разыграть комедию, ведь мне представили заодно и Клоделя, и Итиро. Те игру подхватили, словно видели мы друг друга впервые. Я сохранял бесстрастное лицо, отвешивая положенные по этикету поклоны. Остальные гости слились для меня в безликую массу — снующая обслуга да мелкие чиновники, чьи имена и чины не стоили того, чтобы держать их в памяти.
Когда официальные любезности иссякли, меня пригласили на небольшое возвышение в центре залы. Я встал напротив вице-министра. Тинэда развернул свиток и зачитал текст, от которого у меня едва не подкосились ноги. За исключительную храбрость и доблесть при исполнении долга мне пожаловали орден Восходящего солнца четвертой степени. Знак — серебро, позолота, тонкая эмаль на белой ленте с алыми полосами и розеткой. Тинэда извлек награду из лакированного футляра, украшенного золотой вязью.
Я окаменел. В голове — ни мысли, лишь гул. Помнится, мне прицепили награду, стараясь расположить её поверх моих Георгиевских крестов, дабы подчеркнуть значимость японского знака отличия. Снова поздравления, поклоны… От поднесенного бокала шампанского я не отказался и, забывшись, осушил его залпом, громогласно выпалив по привычке: «Служу Казачеству, Отечеству и Вере Православной!»
Зала онемела. Повисла звенящая тишина, в которой слышалось лишь моё тяжелое дыхание. Спасло положение лишь вмешательство Клоделя: он, усмехнувшись, объявил собравшимся, что я, мол, первый в истории японский казак, а потому имею полное право начинать свой род здесь, на островах.
Тинэда, с неизменной вежливой полуулыбкой, вручил мне еще и карманный хронограф в тяжелом золотом корпусе, украшенном гравировкой императорской хризантемы. На крышке, по внутреннему краю, я успел заметить выгравированные мои фамилию и инициалы. В придачу мне передали запечатанный конверт — денежное вознаграждение, оформленное векселем на предъявителя.
Далее последовал банкет, утомительная череда поздравлений и бесконечные рукопожатия. Я чувствовал себя словно под действием доброй дозы хлороформа: лица дипломатов, их вымученные улыбки, щелканье магниевых вспышек фотографов — всё сливалось в серую пелену. К счастью, церемония оказалась скоротечной, и уже через полчаса меня, наконец, оставили в покое.
Итиро вознамерился было увести меня восвояси, но путь ему преградил генерал Арисака. Глядя на то, как сурово нахмурился начальник артиллерийского управления и как он, едва не хватая инженера за воротник, увлек его в сторону, я понял: Итиро предстоит не самая приятная выволочка. Меня же под локоть подхватил Клодель. Без лишних слов, опершись на свою трость, он кивнул в сторону ожидающего у подъезда автомобиля.
Я шел за ним как в тумане, подобно заводной кукле. Впрочем, стоило свежему воздуху ударить в лицо, как разум начал проясняться. Подобная милость со стороны Императорского дома не могла свершиться без ведома нашего военного атташе, а значит — в Главном Управлении уже осведомлены о моем «триумфе». Но главное было в ином: грамота с императорской печатью делала меня фигурой неприкосновенной даже в глазах японского военного ведомства. Итиро, хоть и числился моим прямым начальником, теперь вряд ли рискнет чинить мне препятствия. Похоже, моя командировка перешла в совершенно иную фазу.
— Ну что же, друг мой, довольны ли вы? — улыбнулся денди, располагаясь рядом со мною на мягком кожаном сиденье автомобиля. — Поверьте, у нас разгорелся нешуточный спор по поводу вашей награды. Многие настаивали на пятой степени, но тогда вы лишились бы политического веса. Четвертая степень — это уже иной коленкор, она выводит вас на международный уровень.
— А зачем мне это? — вяло отозвался я, чувствуя себя совершенно разбитым. — Господь с вами, я ведь простой вахмистр. Мне бы шашку, коня, да в поле, навстречу супостату! Какие тут могут быть награды? Я разве дипломат? Или политик? Мое дело — пострелять, тут я мастер. Рублюсь сносно. Я воин, моя стезя — разить сталью, а не пустопорожними словами, как принято у вас в министерствах.