Лавочник коротко кивнул, и в этом жесте было больше покорности, чем в любой торговой сделке. Теперь я был уверен: контрразведка выйдет на меня, и, скорее всего, еще до рассвета. Не прощаясь, я спокойно зашагал в сторону гостиницы, чувствуя на затылке тяжелый, сфокусированный взгляд.
У администратора получил ключи, он же проводил меня к номеру. Особого лоска или шика я не ждал, но трехкомнатные апартаменты меня приятно удивили — я даже почувствовал себя дворянином. Моя петербургская квартирка была теснее этого номера. Вот только кроватей или привычной мне мебели здесь не оказалось. За подвижными стенками из рисовой бумаги и дерева прячется шкаф, а в нем — постельные принадлежности. Из мебели — лишь низенький столик, за которым положено сидеть на коленях. В другой комнате и того нет, лишь ниша в стене со свитком каллиграфии. Аскетично и просторно.
Сняв китель, я убрал его в шкаф. Достал футон и постелил прямо поверх соломенных циновок. В сапогах по ним ходить нельзя, так что разулся еще при входе, но ногам — благодать: словно по скошенной траве ступаешь.
Оставшись в рубахе и штанах, я уселся на матрас, подтянув его почти к самому окну. Тонкие бумажные перегородки доверия не внушали. Проткнуть их можно было мизинцем, так что от ночных гостей защиты — ноль. Расположившись напротив раздвижной двери и чуть в стороне, я предпочел остаться при оружии. Шашку из ножен извлек сразу — если нагрянут, встречу клинком. Кинжал же, тоже обнаженный, спрятал под подушку: это уже на самый крайний случай.
Гости не заставили себя долго ждать. Минут через двадцать раздался стук — сухой, короткий, профессионально выверенный. Дверь отворилась, и на пороге возникли двое: один — в форме офицера Кэмпэйтай, второй — в гражданском парадном облачении. Оба старательно скрывали лица, но их маски — безликие, фарфорово-белые — пугали куда больше, чем любая мимика.
— Вы искали встречи с нами, господин Гриневич-доно, — спокойно произнес «гражданский». Он без приглашения прошел к столу и опустился на стул. Его движения были лишены суеты. На руках мужчины белели перчатки — ни пятнышка, ни изъяна. Одежда — слишком строгая, слишком правильная, а котелок был натянут так низко, что даже ушей не разглядеть. Или же это был капюшон, искусно сливающийся с краями маски. В комнате, освещаемой лишь скудным лунным светом, пробивающимся сквозь оконное остекление, я не видел их лиц. Только пустоту.
— Думается мне, наша встреча должна была состояться раньше, но я был занят: отправился в увеселительную поездку с графом Рокуром, — я ответил флегматично, не торопясь. Достал трубку, раскурил её. Махорка из лавки оказалась на удивление отменной. Видать, в Управлении озаботились этой деталью легенды всерьез: прислали мою любимую, которую я обычно закупал в Петербурге перед отбытием.
— Вы весьма проницательны, — отозвался офицер, застывший у двери.
Оба гостя молчали. Они словно взвешивали меня, предоставляя первый ход в этой шпионской дуэли. Я понимал: меня будут пытаться завербовать. Но гораздо больше их волновало другое — на кого именно я работаю, помимо своих непосредственных начальников.
— Чем долее я пребываю в Японии, тем призрачнее становятся мои упования на возвращение. В глазах родного Отечества я — клятвопреступник, поступивший на службу к неприятелю после того, как волею судеб оказался в плену. Путь в Россию для меня заказан, да и, положа руку на сердце, признаюсь: никто меня там не ждет. Родители в сырой земле, семейным очагом не обзавелся. Была сердечная привязанность, да только девица та слишком юна, и скоро ее увлечение старым воякой уступит место пылкому чувству к какому-нибудь безусому корнету, — я мерно раскуривал трубку, выдерживая театральные паузы, дабы плести для Кемпэйтай свою новую легенду. Она была прихотливо сплетена с подлинными событиями моей жизни, а посему я мог подтвердить её любыми свидетельствами. — С другой стороны, я снискал расположение графа Рокур и, смею надеяться, нашел общий язык с господином Эдмоном Клоделем. До такой степени, что мне было даровано высокое доверие испытать их французские «Лягушки». А потому я осмелюсь предложить вам сделку. Вы не чините мне препятствий, дозволяя жить и трудиться здесь, в Японии, а по окончании моих изысканий над противошагоходными орудиями — соизволите пристроить меня, по примеру господина Ямады, консультантом или советником при какой-либо достойной организации. Я же, со своей стороны, приложу все старания, дабы добывать для вас ценные сведения от французской стороны.
Гости безмолвствовали. Скрытые масками, их лица оставались для меня тайной; лишь два белых овала с узкими прорезями для глаз — ни узоров, ни признаков человеческих чувств. Даже жесты их были донельзя скупы. За все время моей речи ни офицер, ни штатский не шелохнулись. Точно изваяния или куклы, стояли они, внимая каждому моему слову.