Наступила тягостная тишина. Вряд ли они владели искусством безмолвного внушения, а посему было ясно: тот, кто первым подаст голос, и есть старший в этой паре. Однако с ответом они не спешили.
— Господин Гриневич-доно, — негромко произнес гражданский, — мы вас выслушали.
Он поднялся и с полным спокойствием направился к выходу. Штатский проследовал первым, за ним, чеканя шаг, удалился офицер. Никаких определенных ответов. И осталось неясным: желали ли они помучить меня ожиданием, дабы выторговать условия повыгоднее, или же решили подвергнуть меня тайной проверке, прежде чем войти в дело.
Про себя я в сердцах выругался. Ощущал я себя невольным актером в скверном балагане: все вокруг играли, опираясь на выучку и знание партитуры, меня же бесцеремонно вытолкали на подмостки, приказав играть роль, о которой я не имел ни малейшего представления. И ладно бы, коли суждено было мне изображать какое-нибудь дерево — махать веточками на заднем плане и помалкивать. Но нет, в этой пьесе на меня возложена одна из главных партий, а я, ко всему прочему, и афиши-то не видел!
Теперь оставалось уповать лишь на свои умения: на дерзость да на солдатскую удачу. Ну, и на чутье, казаку присущее. До сей поры удавалось не затянуть петлю у себя на шее, лавируя меж тонких, невидимых нитей разведок сразу трех держав. Главное — самому не спутаться в этом клубке да помнить, что сведения, доставляемые мною французам, равно как и то, что удастся выведать у них для японцев, должны неукоснительно направляться в Россию. Благо, каналы связи теперь известны.
А ведь если Кэмпэйтай соизволит ответить на мое прошение милостью, то мне куда сподручнее станет разъезжать по стране, посещая рауты и собрания. К тому же, добрые отношения с одной из правящих партий открывают передо мною многие двери, и если вдуматься — положение мое не такое уж скверное. Я не скрываюсь от контрразведки, напротив — служу ей верой и правдой. А то, что я постоянно на виду, так это даже на руку: поди уследи за тем, кто у всех перед глазами мелькает. Недаром говаривали: хочешь что-либо спрятать — положи на самое видное место.
Глава 34
Ночь прошла в тревожной тишине — ни призрака убийц, ни тяжёлых шагов жандармских чинов не нарушили моего покоя. Зато едва рассвет забрезжил серым, мутным светом в узких окнах гостиничного коридора, едва я, оправив мятую рубаху и натянув брюки, вышел в поисках умывальни, как столкнулся с Марией.
Она появилась из соседних дверей одновременно со мной, словно само провидение столкнуло нас в этот ранний час. Одетая в изящное прогулочное платье, сдержанное и строгое, она казалась видением среди казённой обстановки отеля. Рядом, словно тень, неотступно следовала няня.
— Вы уже отбываете? — негромко спросил я, бросив беглый взгляд по сторонам, где в полумраке замерли дверные проёмы, таившие, казалось, тысячи чужих тайн.
— Да, — Мария отозвалась едва слышно, и в её голосе прозвучала нотка затаённой скорби. — Часа два назад явился граф Рокур и настоял на нашем скором отъезде.
Она вздохнула — искренне, без тени притворства — и, опустив очи долу, метнула быстрый, почти умоляющий взгляд на свою спутницу.
— Ах, батюшки, — тотчас спохватилась няня, словно уловив незримый приказ, — платок-то свой я, кажется, в номере позабыла. Прошу покорно извинить.
Старушка низко поклонилась и засеменила обратно, оставив нас в утренней тишине коридора.
— Мария… — позвал я, едва выговаривая имя.
Сердце моё сжалось от острой, жгучей вины. В каких чудовищных играх, в какой паутине шпионажа и политических распрей, где жизнь человеческая ценится не дороже ломаного гроша, я невольно запер это хрупкое, чистое создание?
— Прошу вас, простите меня… — вырвалось у меня.
— Вам не за что просить прощения, Симон, — ответила она тихо, и в её голосе дрогнула струна, отозвавшаяся в моей душе печалью.
Она шагнула ближе, и я ощутил едва уловимый аромат лаванды, исходивший от её наряда. Мягкая, обтянутая тонкой лайкой перчатка легла на мою щеку, осторожно коснувшись грубого шрама — памятки о недавней схватке. Она подняла на меня взор — боязливый, полный немого вопроса и девичьей тревоги. Я затаил дыхание, превратившись в камень, не в силах ни молвить слова, ни отвести глаз от этого лица, озаренного бледным светом угасающего утра.
Эта юная, отважная дева взирала на меня с чувством, в коем мешались почтительность и глубокое сердечное сожаление. В её светлых, живых очах я прочёл то самое выражение, что привык встречать у новобранцев перед первым в их жизни боем: решимость и готовность поставить на кон всё, что имеешь. Быть может, для неё сие — лишь захватывающее приключение, о коем она в будущем станет рассказывать гимназистским подругам, греясь у самовара? А быть может, и нет — коли в Управлении заставили её подписать бумаги о неразглашении, то и тайна сия ляжет на её душу тяжким грузом. Как бы то ни было, Мария, волею судеб втянутая мною в этот водоворот, держалась с удивительным достоинством, не роняя маски даже в короткие минуты нашего уединения.