— Оттого, значит, ваша «Черепаха» такая невообразимо бронированная? — поддел я инженера, искоса поглядывая на его реакцию.
— Оттого она и ползает, как немощная кляча! — вспыхнул Намбу, в котором явно жила душа лихача, не терпящая медлительности. — Двадцать верст в час! Да и то, если с высокой горки да при попутном ветре! Излишняя броня делает машину неповоротливой, точно бревно в реке. Допустим, выдержит она удар-другой артиллерии — щиты-то крепки, спору нет. Но что дальше? Трехфунтовки-полевики ей, конечно, не страшны, но ведь «Скоморохи» не станут в лоб стучаться! Они засыплют её снарядами из пусковых установок так, что внутри лишь фарш от экипажа останется, а машина — хоть сейчас на парад выводи.
Арисака, доселе молчавший, сдержанно кашлянул: — Не забывайте, Гриневич-доно, что «Черепаху» в одиночку не пускают. В прикрытии у неё две «Лягушки» всегда неотступно следуют, да пулеметная рота для отражения пехоты. А как мастерская Итиро-сана обороты наберет, так приставим к ним ещё и противошагоходные мобильные батареи.
— Выходит, собираетесь противошагоходные «трубы» как полевую артиллерию применять? — я не скрывал изумления. — И планируете сводить их по четыре расчета в одну батарею?
Генерал глянул на меня прищуренным, пронзительным взглядом, словно взвешивая на невидимых весах, кто я — пытливый вояка или засланный шпион. Видимо, мои манеры и искренняя страсть к технике убедили его в моей искренности, и он продолжил, понизив голос:
— Пока по два расчета. Трубы эти в тандеме — сущий дьявол. Одна пробивает щит, обнажая «мясо» машины, вторая бьет уже наверняка. Впрочем, — он тяжело вздохнул, — реальный бой всё чаще посрамляет бумажные расчеты. Донесения с фронта гласят: ваши бывшие товарищи, Гриневич-доно, научились вскрывать позиции наших орудий с пугающей зоркостью. Стоит лишь один раз огрызнуться «трубе» — и расчету приходится бежать, бросая всё, чтобы не попасть под ответный огонь. Так что, признаться, кроме вашего случая, мы пока не имеем достоверных свидетельств того, что «труба» способна приземлить «Скомороха».
— Вы изволите говорить о той памятной схватке у резиденции Ямадо-сенсея? — решил я уточнить, не сводя глаз с лица генерала. — Или же о том самом случае, когда мне удалось сжечь «Бочку» из переносной трубы?
Арисака болезненно поморщился, словно от старой зубной боли.
— Я наслышан, — глухо отозвался он. — И поверьте, я уже высказал господину Итиро всё, что полагается, за его преступное легкомыслие. Отправить на полевые испытания свои «чудо-трубы» первых версий, минуя меня, минуя технический контроль — это безумие. Те самые образцы, что прикладываются к плечу… Из-за его поделок мы положили не менее четырех десятков славных воинов. Всего в пекло ушла сотня снарядов. Восемьдесят два было отстреляно. Восемнадцать вернулись к нам, не сработав вовсе. Остальные же… Либо попали в руки ваших соотечественников, либо погубили тех, кто осмелился их применить. Вы, Гриневич-доно, обладаете редкой физической силой и закалкой, потому-то и смогли удержать это адское орудие в миг выстрела. Остальные — нет. Из сорока несчастных в живых осталось лишь восемь, включая вас. Семеро из них — в состоянии столь плачевном, что лишь чудо может вернуть их к жизни.
— Истинное оружие самоубийцы, — я не удержался от горькой усмешки.
— Скорее, оружие последнего отчаяния, — тихо поправил Намбу. — Когда на тебя, изрыгая пламя, несется многотонная стальная громада, уж лучше рискнуть всем, поставив жизнь на кон, нежели покорно склонить голову пред неизбежным.
— Полноте, господа, — я рассмеялся, хотя смех мой прозвучал сухо, подобно шороху осенней листвы. — Уж не вы ли, столь поэтично воспевавшие готовность встретить смерть, говорите сие?
— Погибнуть в честном бою, с оружием в руках, и умереть, даже не успев сделать шага навстречу врагу — суть вещи разные, — ответил Намбу с той прямотой, что свойственна лишь людям, видевшим изнанку войны. — Впрочем, не стоит думать, будто трубы эти разили лишь наших стрелков. Нам ведомо еще о десятке тех, кто пережил сам выстрел, но не дожил до заката. Кого-то контузило до беспамятства, и пуля добивала их беззащитных; иных накрывало ответным пушечным огнем в тот самый миг, когда они еще не успевали отпрянуть. Вам, Гриневич-доно, просто улыбнулась судьба — выносливость ваша и недюжинная сила спасли вас от участи многих. Хотя, гляжу, лик ваш изрядно обожжен…
Я медленно стянул перчатку, обнажая искалеченную руку, и при свете утренней зари в салоне дребезжащего автомобиля четко обозначились оставшиеся на левой кисти три пальца.