Венцом же этой архитектурной композиции, в самом конце двора, возвышался главный господский дом. Протяженное одноэтажное строение из благородной древесины — судя по характерному рисунку волокон, это был японский кедр, — которое, казалось, чудом удерживало на своих хрупких переборках колоссальную тяжесть изогнутой черепичной крыши. Поместье отнюдь не выглядело заброшенным или разоренным; очевидно, старик Ямадо давно держал его на примете, либо прежних хозяев весьма настоятельно «попросили» съехать. Расположение его было поистине стратегическим: на равном удалении и от столицы, и от заводских корпусов Итиро. При этом к усадьбе вел единственный грунтовый тракт сквозь открытые рисовые чеки — идеальная диспозиция для негласного надзора за любыми моими перемещениями.
Я бы ни на йоту не удивился, узнав, что к моему столь стремительному возвышению в ряды местной знати приложил руку один французский проныра с замашками парижского денди. В интересах его ведомства было как можно скорее втолкнуть меня в высшие эшелоны японской инженерной элиты, дабы я беспрепятственно поставлял им наиболее сокровенные технические секреты. С другой стороны, за этими кулисами могли скрываться и невидимые нити нашего родного Управления. Доселе моя роль сводилась лишь к сбору разведданных, но не исключено, что отныне в мой негласный послужной список добавятся задачи иного толка: скажем, вызволение нужных чинов из лагерей для военнопленных под личиной «весьма даровитых техников» с их последующим внедрением в арсеналы и конструкторские бюро.
Взяв за непреложное правило не доверять здесь ни единой живой душе, я принялся цепким взглядом изучать людей, суетившихся на внутреннем дворе. С десяток человек явно принадлежали к постоянной дворовой челяди, еще душ двадцать были пришлыми. Разница эта безошибочно читалась по платью и поведению: время клонилось к поздней ночи, и наемные поденщики из окрестных деревень, завершив дневную норму, уже собирали свой нехитрый инструмент, готовясь к уходу. И каждый из них, проходя мимо нас, благоговейно замирал и отвешивал глубокий поклон. Очевидно, слух о том, что их новым господином стал иностранец, уже успел облететь округу. Впрочем, признать во мне чужака не составляло труда: мой изуродованный шрамами лик и европейская военная выправка служили красноречивее любых верительных грамот.
Наконец, провожатый почтительно отворил пред нами массивные створки, и мы с Куросавой переступили порог дома. Миновав дощатый настил прихожей — так называемого гэнкана, — мы очутились в парадной части здания, служившей хозяевам для приема гостей и официальных визитов.
Просторная зала была сплошь устлана безупречно чистыми, едва уловимо пахнущими сухой соломой циновками-татами. В дальней стене виднелась уже знакомая мне ниша — токонома. Подобную архитектурную причуду я имел случай наблюдать в столичной гостинице. Здесь также покоился свиток с изящной каллиграфией и сиротливо ютилась пустая фарфоровая ваза.
Однако в самом центре залы зияло нечто, показавшееся мне сущей дикостью — утопленный прямо в пол очаг. Подобное устройство, именуемое здесь ирори, мне доводилось встречать разве что в убогих крестьянских фанзах и землянках, но никак не в дворянском гнезде. Впрочем, здесь это была аккуратно оформленная квадратная ниша, засыпанная мельчайшим песком, над которой на закопченном крюке висели чайники и какие-то мудреные чугунные котелки. Сомневаюсь, что на этом огне стряпали повседневную пищу; скорее, его разжигали для долгих чайных церемоний да праздничных бесед.
В остальном же убранство поражало своей звенящей пустотой. Ни столов, ни привычных европейскому глазу стульев — видать, в случае нужды прислуга приносила низкие лаковые столики и подушки для сидения. Аскетично до ломоты в зубах. Сюда бы парочку добротных картин в тяжелых рамах да дубовые шкафы с охотничьими трофеями! Воистину, если сия усадьба и принадлежала прежде самурайскому роду, то роду вконец обнищавшему. Где же фамильные клинки на стенах? Где медвежьи шкуры или хотя бы эти их трижды проклятые чернильные карпы на ширмах? В моем прежнем жилище при мастерских Итиро, при всей его казенности, обстановка была куда более европейской, нежели в этом оплоте восточных традиций.
Если мне и впрямь суждено задержаться здесь надолго, я живо выбью из этого дома самурайский дух и обставлюсь по-человечески. Вон в тот угол, аккурат под нишей с вазой, велю поставить мягкий кожаный диван. Вазу, кстати, недурно бы наполнить цветами, а то стоит как сирота казанская. А над очагом по центру залы можно и стальную решетку приладить, дабы жарить кавказский шашлык, не выходя из собственных покоев!