Посыльный просиял и рассыпался в благодарностях, едва ли не бухаясь мне в ноги, но я лишь устало отмахнулся и наконец-то отправился в опочивальню. Благо, до самого утра никто более не посмел потревожить мой покой. Зато поутру я проснулся от удивительного, давно забытого чувства — я выспался. Даже как-то дико было открывать глаза не под истошные звуки побудочного горна. Впрочем, сие есть вопиющий непорядок, расхолаживающий офицера, и его следовало срочно искоренять.
Я спешно облачился, выбрав на сей раз сугубо партикулярное, рабочее платье на европейский манер. Просторные брюки из плотного сукна, холщовая сорочка, добротный жилет, а венцом композиции служило простое суконное кепи без козырька. Подобный фасон был выбран мною отнюдь не случайно. Облик мастерового человека роднил меня с заводским людом, стирая лишние барьеры. А вместо парадного ордена в кармашке жилета, на цепочке, покоились наградные часы с хризантемой Императорского дома на крышке. Стоило лишь небрежно извлечь их на свет божий, как любому становилось ясно: перед ним далеко не простой фабричный мастеровой.
Едва выйдя на крыльцо внутреннего двора, я обнаружил пренеприятнейшую картину: дворовая челядь, явно лишь продравшая глаза, вяло и нехотя приступала к утренним хлопотам. Стряпухи у котлов еще только разводили огонь, дабы сообразить похлебку для наемных батраков. Завидев меня, они засуетились и подобострастно предложили обождать с часок, божась подать горячий завтрак прямо в кабинет. Подобная расхлябанность решительно не устроила мою военную косточку.
Недолго думая, я гаркнул так, что с крыш вспорхнули птицы, и скомандовал общий сбор. Сперва прислуга лишь хлопала глазами, не беря в толк, чего требует от них этот сумасбродный иностранец. К моему счастью, среди дворовых отыскался один отставной солдат — он-то быстро и доходчиво, с применением крепкого туземного словца, растолковал остальным, что надлежит живо выстроиться во фрунт в несколько шеренг.
Возились они до неприличия долго. Три десятка человек топтались и толкались добрых двадцать минут — срок для армейских мерок просто катастрофический. От этой унизительной экзекуции я милостиво освободил лишь кухонных работниц: к ним у меня имелись серьезные претензии исключительно по части распорядка дня. Самих блюд я еще не пробовал, но, признаться, вывести меня из себя скверной кормежкой — задача не из легких. За годы службы мне доводилось жрать в окопах такое варево, которое гражданский человек и за еду бы не почел.
— Смирно! — гаркнул я, выходя перед пестрым строем челяди.
Благо, отставной служивый оказался малым с понятием и пособлял держать шеренгу. Я ткнул в него пальцем.
— Ты! Доложи наличность людей!
— Господин-доно, осмелюсь доложить: вся дворовая прислуга, окромя стряпух, выстроена! — отчеканил он, молодцевато задрав подбородок. — Докладывал Итиро Сато, определен при конюшне.
Передо мной стоял рослый — во всяком случае, по местным меркам — мужик лет тридцати, с грубым, издубленным ветрами лицом. При каждом шаге он заметно припадал на правую ногу, однако спину держал прямо, точно аршин проглотил, как и подобает строевику. Одет был бедно, по-крестьянски: холщовые порты да рубаха, а вместо фуражки — повязанная на голове тряпица.
— Где тянул лямку? Чин? — отрывисто поинтересовался я, подойдя вплотную. — Как здесь очутился?
— Рядовой стрелок Первой пехотной дивизии Императорской армии, — звонко ответил Итиро. — Из потомственных землепашцев. Призван под ружье в самом начале кампании против ваших земляков, господин. В приступе Высоты 203 подле Порт-Артура изволил получить осколок в правое бедро. По возвращении в родную деревню обнаружил, что хозяйство вконец оскудело. Дабы не объедать семью, подался в батраки, вот и нанялся сюда к лошадям.
— Хвалю, Итиро. Отныне назначаешься дежурным. Раздобудь где хочешь медный рожок или сигнальный горн — ассигнации я выдам, — спокойно распорядился я, одобрительно хлопнув ветерана по плечу.
Затем, развернувшись на каблуках, я обвел тяжелым взглядом замершую дворню.
— А теперь слушайте мою команду! Кто еще не взял в толк: я вам не барин-самодур, не торгаш и не тучный штатский шпак. Я — боевой офицер. Превыше всего я ставлю железную дисциплину и беспрекословное повиновение. Я готов закрывать глаза на многие огрехи, покуда дело спорится, а служба правится исправно.
Втолковывать этим дремучим людям прописные истины пришлось изрядно долго. Четверть часа я распинался перед ними, растолковывая, что суть такое утреннее построение, побудка по сигналу, развод на работы и строгий распорядок дня. Я отнюдь не питал иллюзий вымуштровать из крестьян гвардейский батальон, но праздного шатания и почесывания затылков по утрам на моем дворе отныне не будет.