— Льстец, — беззлобно усмехнулся старик, прищурив и без того узкие глаза. — Я погляжу, к вам уже приставили жандарма… Полагаю, господа из Кемпейтай будут отнюдь не в восторге от того, что вы станете собирать под крышей своего имения вооруженных казаков. Однако я пущу в ход нужные связи в министерствах, дабы они закрыли на сие глаза. В конце концов, в наших политических кругах сыщутся влиятельные люди, коим ваше предложение придется весьма кстати.
Лицо японца неуловимо ожесточилось.
— К тому же, не мешало бы воздать должок за сожженный особняк. А месть — это блюдо, которое следует подавать изысканно. Мы не имеем права на столь грубое фиаско, коим опростоволосились наши политические оппоненты.
В итоге я незамедлительно получил на руки увесистый пакет депеш, адресованных начальникам лагерей для военнопленных. Я даже бровью не повел, когда господин Ямадо извлек из жилетного кармана печать с государственным вензелем Министерства иностранных дел и уверенно приложил ее к сургучу. То, что передо мной сидит отставной сановник весьма высокого полета, я понял уже давно.
Эти бумаги служили для меня надежным ключом от самых строгих изоляторов, где ныне содержались русские пленные. А учитывая, что маньчжурская кампания тянется уже без малого год, нашего брата по лагерям скопилось преизрядно. Другое дело, что мне требовались исключительно степные казаки-природники. С простой пехотой или армейскими охотниками-разведчиками я связываться не желал. Да и, по чести говоря, настоящие пластуны живыми врагу не давались, предпочитая плену пулю в лоб или смерть от собственной ручной бомбы.
Однако же визит к сановнику Ямадо был отнюдь не единственной целью моего вояжа в лагерь Итиро. Оставив беседку старика, я направил стопы к своему прежнему обиталищу. Мой старый домик стоял покинутым; охраны поблизости не наблюдалось, а на дверях вместо пудового амбарного замка висела простая деревянная задвижка, которую я без малейшего труда откинул в сторону.
Внутри гуляло гулкое эхо. Книжный шкап и железная походная койка уже благополучно перекочевали в мою новую резиденцию. Осталась разве что сиротливая кухонная утварь да фаянсовая посуда, до коей мне не было решительно никакого дела. Не теряя времени, я прошел прямиком в спальню, опустился на колени и принялся придирчиво осматривать половицы в том месте, где прежде стояло мое ложе. На первый взгляд доски казались нетронутыми. Подцепив край нужной плахи, я с замиранием сердца сунул руку в темное нутро потайного схрона…
Да только тайник оказался пуст! Миниатюрный фотографический аппарат, пузырек с особыми чернилами и стопка бумаг бесследно исчезли. Меня в ту же секунду прошиб холодный пот.
Одно дело, если половицы случайно сковырнули грузчики, переносившие мою скудную мебель. И даже если эту находку сделал сам старина Итиро — еще полбеды. Хуже всего, если этот арсенал попал в цепкие лапы контрразведки. В камере, благо, не оставалось заправленной кассеты с фотопленкой, однако само наличие у пленного иностранца подобной «шпионской игрушки» породило бы бездну крайне неприятных вопросов, отвечать на которые в застенках Кемпейтай мне совершенно не улыбалось.
Вернув плаху на место и тщательно затерев малейшие следы своего пребывания, я вышел вон и водворил деревянную задвижку обратно на дверь. Мой тайный визит прошел незамеченным — по крайней мере, ни единой живой души поблизости не наблюдалось. Предаваться панике и терзать себя домыслами я не стал. Как говаривали у нас в полку, сие есть забота завтрашнего дня. Что ж, будущий я, принимай «подарок» от меня нынешнего. Заварил я кашу знатно, но ничего — как-нибудь да выкрутимся, не впервой.
А покуда суд да дело, следовало заняться инспекцией лагерей. Признаться, мой приказ изрядно ошарашил приставленного шофера — сержанта по имени Кэндзи. Жандарм пребывал в полной уверенности, что повезет иностранного специалиста в Главное артиллерийское управление, а тут вдруг такой пассаж — вояж по острогам для военнопленных.
Впрочем, этот Кэндзи оказался прелюбопытным субъектом. На нем безукоризненно, волосок к волоску, сидел суконный мундир защитного цвета, а фуражка с красным околышем была по-уставному надвинута чуть ниже бровей, скрывая колючий взгляд. В разительном контрасте с хромым крестьянином Итиро, сержант отличался подчеркнутой, сугубо жандармской щеголеватостью. Его руки выдавали человека, привыкшего сжимать рифленую рукоять табельного револьвера, но уж никак не гаечный ключ.
Сия хищная натура в полной мере отражалась и в его манере управления моторным экипажем — агрессивной, порывистой, но холодно-расчетливой. Стоило тракту освободиться, как он выжимал из мотора все соки, мчась на грани дозволенного. Он обходил скрипучие крестьянские подводы в последнее мгновение, проскальзывая между телегами в игольное ушко с той дьявольской ловкостью, с какой дуэлянт наносит выпад. Рисковый, черт возьми, малый, но нем как рыба.