Вскоре из глубины проходной раздался мерный, уверенный цокот каблучков по камню. Из ворот вышла она.
Я не в силах был отвести взор от этой женщины. В её облике не было крикливой роскоши, но каждая деталь казалась мне откровением. Вместо привычного нам европейского дамского убора на ней было изысканное платье глубокого синего колера, пошитое с безупречным вкусом. Высокий воротник-стойка был расшит тончайшей золотой нитью, и в узор этого традиционного восточного орнамента были искусно вплетены крошечные, едва уловимые шестеренки и спирали. Даже застежки на груди представляли собой тончайшее плетение из латунной проволоки, увенчанное миниатюрными винтиками — диковинное сочетание портняжного искусства и механики.
Длинные, плотно облегающие рукава завершались манжетами, украшенными тем же механическим шитьем. Лиф платья, приталенный с величайшим мастерством, мягко обрисовывал стан, безмолвно свидетельствуя, что госпожа Танаки — отнюдь не хрупкая барышня, но статная женщина с благородными, полными формами. От бедер юбка плавно ниспадала в пол, образуя тяжелые, благородные складки бархата, которые в лучах угасающего солнца тонули в глубоких тенях, то вспыхивали густым синим огнем. При каждом шаге из-под подола выглядывали изящные черные туфельки на устойчивом каблуке.
Волосы её были уложены в элегантную, низко посаженную прическу, открывавшую изящный изгиб шеи, а несколько кокетливых прядей обрамляли лицо, придавая облику особую мягкость. Макияж — столь естественный и едва приметный, что казался даром самой природы: лишь тонкая линия подводки подчеркивала разрез её темных глаз, а коралловый оттенок помады придавал губам свежесть.
Украшения были подобраны с той же поразительной прозорливостью. В ушках поблескивали крохотные серьги-пусеты, исполненные в виде миниатюрных часовых шестеренок. На тонкой шейке покоилась изящная цепочка с кулоном — крошечным механическим сердцем, где вместо драгоценных камней мерцали рубиновые палеты часового механизма. На запястье позвякивал браслет из мельчайших латунных деталей и пружинок. Пальцы же её были свободны от колец — ни одного лишнего штриха. В руках она держала лишь небольшую дамскую сумочку, украшенную металлической накладкой в виде стилизованного пера.
Весь этот образ являл собой поразительное, почти магическое сочетание древних восточных традиций и индустриального века. Боюсь даже вообразить, сколько часов кропотливого труда ушло у неё на то, чтобы предстать предо мною столь совершенной. На её фоне мои военные сборы казались топорными и небрежными.
Тем не менее, она взглянула на меня, и в уголках её губ заиграла тонкая, ласковая улыбка, от которой вся моя офицерская выдержка едва не обратилась в прах.
— Признаться, я не ожидала, что вы явитесь, — проговорила она, остановившись передо мной. Она не отвела взора, глядя мне прямо в глаза, без тени женского жеманства. Благодаря каблучкам она стала чуть выше и теперь доставала макушкой мне до переносицы.
— Как же я мог не прийти? — тихо ответил я, чувствуя, как в груди разливается волна искреннего тепла. — Даже смерть не стала бы веской причиной, чтобы пропустить столь лестный вечер в вашем обществе. Позвольте предложить вам руку и помочь усесться в экипаж.
Танаки с нескрываемым интересом взглянула мне за спину, на ожидавшую машину, и тихонько ахнула.
— А вы умеете удивлять, господин Гриневич, — она протянула мне ладонь, позволяя отвести себя к моторному экипажу.
Я помог ей грациозно опуститься на мягкое кожаное сиденье. Пожалуй, в глазах японских консерваторов мой поступок выглядел верхом бесцеремонности, а для неё это было внове — не привыкла она к столь подчеркнутому европейскому галантству. Но я — грубый варвар с Запада, мне простительно не знать всех тонкостей восточного этикета, а она… она просто была захвачена врасплох этой простой мужской заботой.
Пока мы держали путь к пристани, я старался хранить молчание. Танаки извлекла из своей сумочки миниатюрный блокнот в тисненом переплете и принялась что-то исправлять в старых записях, сосредоточенно хмуря бровки. Я не решился нарушить этот покой и лишь искоса наблюдал за движением её пальцев. Удивительно аккуратные, тонкие, словно у виртуозной пианистки; трудно поверить, что они провели едва ли не половину жизни, выбивая дробь по клавишам печатной машинки.
Она сохраняла невозмутимость, лишь при виде нашей яхты, покачивающейся у причала, в её глазах мелькнуло искреннее изумление. Я помог ей взойти по трапу и подняться на палубу.