Идя сквозь морось и сгущающиеся сумерки навстречу потоку варваров, Кассий активно работал локтями и в недоумении вертел головой. Римских лиц вокруг почти не было; вместо латыни раздавалось гортанная кельтская речь, шипение пиктов и отрывистый лай германцев. Грохотали ритуальные барабаны, подвывали волынки. У небольшой, заливисто хохочущей компании подростков-римлян лица оказались вымазаны синей краской. Из рук в руки переходили оплетенные лозой бутыли. Потрескивали и чадили факелы. Под ногами хрустело битое стекло.
На камуфляж трибуна косились с опаской.
Ближе к вершине холма стали попадаться небольшие группки мужчин с выбритыми, как у легионеров-новобранцев, висками и затылками. Эти якобы легионеры были одеты в шорты и белые, с изображением волчьей морды и надписью «Lupus est!», футболки.
Лже-легионеры прятались от дождя под навесами автобусных остановок и маркизами закрытых на ночь забегаловок – и на насуплено-настороженных лицах читалось предвкушение большой драки.
Не боязнь, а именно предвкушение. А если драки, упаси Митра, не случится, они сами ее и затеют, подумал Кассий.
У самых ворот имения Фортуната дежурил отряд волкомордых под руководством здоровенного детины с татуировкой на бицепсе: кастет и подпись «Добро пожаловать в Рим!» При виде трибунских нашивок детина вытянулся во весь рост:
– С кем имею честь?
– Трибун Кассий Марциллиан к сенатору Фортунату.
– Прошу! Сенатор скоро будет, он просил вас обождать. К дому вас проводят.
Провожатым оказался пожилой однорукий пикт. Взгляд у старика был тусклый, походка – рваная, прихрамывающая. На поясе висели садовые ножницы.
Кассий прошел через полутемный парк – от мокрых деревьев умопомрачительно пахло хвоей и смолой, поднялся по ступенькам к колоннаде и, подождав, пока однорукий отворит тяжелую дубовую дверь, ступил в залитый светом холл.
Пол тут был мраморный, надраенный до зеркального блеска. С рифленой подошвы легионерских ботинок Кассия тут же отвалились комья грязи, а с промокшей униформы натекла лужа. Пока трибун соображал, где можно вытереть ноги и обсохнуть, через вестибюль к нему метнулась девушка, то ли силурка, то ли фракийка, так сходу и не разберешь, и принялась ползать вокруг Кассия на четвереньках, подтирая тряпкой.
– Трибун! – зычно прогудел Фортунат, стремительно входя следом за Кассием. – Как же я рад тебя видеть, дружище!
– Сенатор, – кивнул Кассий и щелкнул каблуками.
– Как там Каледония, мой Кассий? Неужели до сих пор еще воюем?
– Увы, – ответил трибун.
Бенедикт Фортунат в шестьдесят с лишком выглядел намного моложе. Ухоженный, холеный, он зачесывал назад начинающие седеть волосы, подстригал густые брови и волосы в носу, брился дважды в день, регулярно посещал солярий и массажистов, умеренно наслаждался вином и женщинами – и вполне, если бы не объемистое брюхо и бульдожьи брыли сенатора, мог сойти за ровесника сорокалетнего, но весьма потрепанного жизнью, шершавого даже на вид трибуна Кассия.
– Вина! Горячего, со специями! – приказал сенатор, на ходу сбрасывая прямо на пол бежевое пальто из верблюжьей шерсти. Служанка подхватила дорогую вещь на лету. – И протопить камин в библиотеке! – Пурпурный шарф, признак высокого положения Фортуната, отправился следом за пальто. – И пошевеливайся, дурища безъязыкая…
Чуть позже, утонув в глубоких креслах и вытянув ноги к жарко полыхающему камину (от промокшей формы валил пар), Кассий отхлебнул подогретого вина и спросил:
– Что случилось с Римом, сенатор? Куда подевались все римляне?
Фортунат хохотнул.
– Самайн, дружище Кассий, Самайн!
– Я что-то пропустил? – наморщил лоб трибун. – Рим завоевали варвары?
– Напротив! Доблестные легионы Рима покорили так много варварских племен, что теперь не знают, куда девать пленных! На место одного дворника претендуют по два-три секвана, на стройках трудятся одни далматы, а гордые римские квириты жалуются на безработицу.
– Так выслать их к бесам, обратно в горы, леса и болота!
– А работать кто будет? – возразил Фортунат, раскуривая сигару. – Мой однорукий садовник-пикт вкалывает за двенадцать сестерциев в месяц – что в десять раз меньше минимального жалования для квирита, и в десять раз больше, чем он заработал бы на рудниках родной Каледонии.
Кассий вспомнил нищету и убожество пиктских деревень, хмыкнул и залпом допил вино.
– И одной рукой он управляется лучше большинства наших криворуких и бездарных соотечественников, – продолжал сенатор, – которых на презренную работу садовника не заманишь, им всем подавай теплый кабинет и мягкое кресло под задницу. А кусты надо подстригать – так же, как надо класть кирпич и чинить дороги.