– Юная госпожа, – пикт согнулся в поклоне, чтобы скрыть торжествующую усмешку.
– Проводи меня! – велела Виринея капризным тоном. – А вы, братья Гортензии, можете проваливать. Ни на какую оргию я с вами не пойду. Потому что вы – трусы и не муж-чи-ны, – по слогам выговорила она.
Братья Гортензии не выказали особого расстройства, утешившись в объятиях друг друга. А Виринея – да она же пьяна в стельку, запоздало сообразил Бран – повисла у него на шее и прошептала:
– Защити меня, мой смелый пикт!
Следовало вернуться на кухню, предупредить начальство о незапланированной отлучке, отпроситься под надуманным предлогом – но на кухне был жар и смрад горелого жира, а тут – стылый ночной воздух, звезды в прорехах облаков и мягкое женское тело.
– Они же пе-де-рас-ты, – бормотала Виринея. Язык у нее заплетался, как и ноги, и Бран все время поддерживал ее за талию. – Долбят друг друга в жопу. Пидоры. И трусы. Даже драться не умеют. Плебейское, видите ли, занятие! А мне нужен муж-чи-на. Настоящий. Смелый. Воин. А то выдадут меня замуж за старого вояку-пердуна – и все. Кончилась юность Виринеи. Буду всю жизнь сидеть у очага и рожать маленьких три-бун-чи-ков.
Что она плетет, думал Бран, ощущая сквозь тонкий шелк туники горячий и упругий бок. Каких еще трибунчиков?..
– А ты смелый. И сильный. И… ой! – Виринея поскользнулась, и Бран едва успел подхватить девушку. Изящная римлянка почти ничего не весила, и пикт одной рукой приподнял ее и перенес через лужу.
А когда собрался поставить обратно на землю, Виринея обхватила его обеими руками за шею и обвила ногами талию, повиснув на Бране, как обезьянка.
– Люби меня, – выдохнула она. – Люби меня, мой сильный пикт!
Это было глупостью. Смертельно опасной глупостью. Но влажные губы Виринеи приблизились к лицу семнадцатилетнего Брана, дыхание ее пахло вином и пряностями, и пикт забыл о разуме.
Он поцеловал Виринею и потащил ее в ближайшую подворотню.
***
– Ваш будущий тесть в чем-то прав, – с наслаждением прокряхтел Приск, когда смуглая сарматка начала разминать мускулы на его спине. От постоянного ношения бронежилета центурион – как и все легионеры – страдал болями в пояснице. – Талантами варваров Рим крепнет. Взять хотя бы эту девку. Черта с два римлянка будет так стараться. Ляжет, корова, ноги раздвинет и постанывает. А эта… ух… откуда только силища у дикарок?
Сарматка, не поняв ни слова из монолога Приска, белозубо захохотала и еще крепче впилась пальцами в каменные мускулы легионера. Тот застонал и предпринял безуспешную попытку выползти из-под сарматки. Тщетно: девица сжимала его лежащее на массажном столе тело обнаженными ляжками, будто коня в родных степях.
– Ну-ну, – промычал Кассий, блаженно закрыв глаза. Он сидел в плетеном кресле, прикрыв бедра полотенцем, а миниатюрная фракийка разминала ему икры, постепенно поднимаясь все выше и выше. – Я по дороге в термы собирался перекусить. Оказывается, в Риме нынче проще купить кельтский хаггис, чем пиццу или моретум!
– Ну и что? – хмыкнул Приск. – Хаггис – штука сытная. И вообще, трибун, у кельтов он всегда свежий и горячий. А пиццу наши братья-квириты могут и в микроволновке разогреть. И вино варвары не разбавляют. Помните, на Виа Таранто лузитанский подвальчик – пока сам хозяин наливал, с одной бутылки упиться можно было. А как наняли римского сопляка – мигом водицы плеснул, гаденыш. Ой, хорошо-то как… – простонал он, когда сарматка приступила к его ягодицам.
Фракийка тем временем откупорила флакончик с ароматическим маслом и начала втирать в бедра Кассия.
– А, – махнул рукой трибун, – разве в вине дело? У нас в легионе каждый второй верит в Митру, каждый пятый – в Юпитера и старых богов, а новобранцы и вовсе почитают кто Аримана, а кто Цернунна. Жрецов на них не напасешься. Скоро друидов будем в обозе таскать! Поэтому и воюем мы… так, как воюем. Каждый за своего бога. Каждый за свой Рим. Распад и гниение, вот как это называется.
– Угу, – согласился Приск, переворачиваясь на спину. – А также моральное разложение и упадок нравственности. Да что тут говорить о простых легионерах, если сам трибун, образец для подражания, накануне помолвки отправляется в бордель мадам Алевтины…
– Пошел ты, – беззлобно ругнулся Кассий. Ладошки фракийки нырнули под полотенце, и трибун потянулся за пачкой презервативов. – Рим загибается. Даже гондоны разучились делать. Гуннские покупаем, «сделано в Паннонии». Начнется война с гуннами – все помрем от сифилиса…
– Думаете, все-таки начнется? – спросил Приск.