Но мать держалась непринужденнее, скорее всего, просто из любопытства решила поддерживать беседу.
— Я и не знала, что у вас есть невеста, — сказала она, обращаясь к Мино, — давно это случилось?
Она жеманно поджимала губы и разговаривала, выглядывая из-за своего огромного бюста, как из окопа.
— Месяц тому назад, — сказал Мино.
И правда, мы познакомились месяц назад.
— Синьорина из Рима?
— Не то слово! Семь поколений жили здесь.
— А когда вы поженитесь?
— Скоро… как только освободится дом, где мы собираемся жить.
— Ах… вы уже присмотрели дом?
— Да, небольшая вилла с садом… и с башенкой… очень уютная.
Мино насмешливым тоном описывал ту маленькую виллу, которую я ему показала на аллее возле нашего дома. Я сказала:
— Если мы будем ждать, пока освободится тот дом… то, боюсь, мы никогда не поженимся.
— Пустяки, — весело отозвался Мино. Он, кажется, окончательно пришел в себя, и даже лицо его чуть-чуть порозовело. — Ты ведь знаешь, что дом освободят в назначенный срок.
Я не люблю разыгрывать комедий, поэтому промолчала. Служанка переменила тарелки.
— Виллы, синьор Диодати, — начала вдова Медолаги, — имеют свои преимущества, но и свои неудобства… они требуют массу прислуги.
— Зачем нам прислуга? — сказал Мино. — В этом нет нужды… Адриана намерена сама выполнять работу кухарки, горничной, экономки… не правда ли, Адриана?
Синьора Медолаги смерила меня взглядом и произнесла:
— По правде сказать, синьоре некогда думать о кухне, об уборке комнат и постелей… У нее полно других забот… но если, конечно, синьорина Адриана привыкла… то тогда…
Она оборвала фразу и обратила свой взор на тарелку, которую ей протягивала служанка.
— Мы не знали, что вы придете… и смогли добавить к столу только несколько яиц.
Я сердилась на Мино, сердилась на эту женщину и чуть было не сказала: «Да, я привыкла… привыкла выходить на панель». А Мино был весел и возбужден, он непринужденно налил себе вина, потом мне (синьора Медолаги не спускала с бутылки беспокойного взгляда) и продолжал:
— Но Адриана ведь не синьора… и никогда ею не будет. Адриана всегда сама стелила постели и убирала комнаты… Адриана — девушка из народа.
Синьора Медолаги принялась разглядывать меня, будто только сейчас увидела впервые, потом заметила с оскорбительной вежливостью:
— Но я как раз и сказала: если синьорина привыкла…
Дочь снова уткнулась в свою тарелку.
— Да, привыкла, — продолжал Мино, — и я, конечно, не буду настаивать на том, чтобы она меняла столь полезные привычки… Адриана дочь белошвейки и сама белошвейка… не так ли, Адриана? — Он потянулся через стол, взял мою руку и повернул ее ладонью вверх. — Правда, она делает маникюр, но рука у нее рабочая: большая, сильная, простая… а волосы хоть и вьются, но все-таки непокорные и жесткие. — Он оставил мою руку и грубо потрепал меня по волосам, как гладят животных. — Одним словом, Адриана — достойная представительница нашего доброго, здорового и крепкого народа.
В его голосе звучал вызов, но никто его не принял. Дочь вдовы Медолаги смотрела на меня так, будто я была прозрачная, а она разглядывала предмет, находящийся позади меня. Мать приказала служанке сменить тарелки, а потом, повернувшись к Мино, вдруг спросила: