Надо сказать, что во мне всегда живет воин. В большей степени, чем поэт. К несчастью, в самый неподходящий момент он просыпается и начинает махать шашкой.
– Ты, конечно, отчасти прав, – начала Наташа, но тут ее кто-то перебил.
– Ахматова? Кто сказал «Ахматова»? – послышался нарочито громкий голос.
Я не заметил, как в мансарду вошел Семен. Наверное, он счел своим долгом блюсти мою невинность.
– «Свиданье с Анною Ахматовой
Всегда кончается тоской:
Как эту даму ни обхватывай —
Доска останется доской» –
С чувством продекламировал он.
– Это я упомянул Ахматову! – очень громко и отчетливо сказал я. – А по поводу ваших скабрезных стишков… Правильно говорят, «стране слепых положен одноглазый король».
Он выжидающе молчал. Тогда я продолжил:
– «Каков поп, таков и приход». Вы же тут авторитет, к вам прислушиваются. Зачем же вы, как дух зла, заманиваете людей в свои сети подобием правды? Зачем сочиняете низкосортные стишки?
Он, наконец, разродился:
– Да не мои это стишки, не мои! Это эпиграмма, а написал ее русский писатель Иван Бунин! Такое нужно знать, молодой человек.
– Не мог он такое написать, – буркнул я, вспоминая нежнейшие рассказы Ивана Алексеевича. – Не мог автор «Легкого дыхания» и «Темных аллей» так выразиться в адрес Ахматовой. Не верю!
– Выражался! И еще как выражался! – парировал Семен. – И по матушке выражался, и двоеженцем был. Он был нормальный живой человек, а не монумент, не портрет в классном кабинете. Знаешь, как его называли современники? «Главная язва русской эмиграции». И, поверь, он давал повод так себя называть.
– Иван, – обратилась ко мне Наташа. – Мне кажется, ты сам все прекрасно понимаешь, но включил защитный механизм в виде неприятия диагноза. Семен, я права?
– Как мое правое! – отрубил Семен.
Когда мы спустились в комнату, к нам присоединились басовитая блондинка и ее новый кавалер. Они вчетвером продолжили буднично обсуждать личную жизнь Бунина так, как будто это был их сосед. Когда разговор преступил рамки приличия, я не утерпел и бросил:
– Братья и сестры! Ползая по чужим простыням, почерпнуть можно только то, что на них и происходит. Неужели вы этого не понимаете?
Но меня не хотели понимать.
В разгар нашей полемики к нам подошел Сергей.
– Пойдемте, мы там обсуждаем Набокова. Возможно, Ивану будет интересно.
Мы все вместе переместились в противоположную часть комнаты. Сквозь удушливый табачный дым доносились голоса. Ударник с татуированными руками и еще двое сидели на подоконнике, остальные разместились на полу. Видимо, из вежливости кто-то из дискутирующих обратился ко мне:
– Иван, ты знаешь, кто такой Владимир Набоков?
«Помолчи, за умного сойдешь», – сказал мне внутренний голос. Но в комнате было шумно, и я его не расслышал. Я стал собираться с мыслями, мобилизуя все свои познания в этой области. Мне не хотелось ударить в грязь лицом перед аудиторией. Первое, что пришло на ум, это слова Нины Берберовой. Суть сказанного я не помнил, но нашел своим долгом высказаться:
– Нина Николаевна Берберова – знаете такую? – много писала о нем. Она говорила, что Набоков был искуплением…что он искупил… А еще, что он плохо воспитал своего сына, и когда она пришла к нему в гости, малолетний сын надел боксерские перчатки и влупил Набокову-старшему прямо в лицо, – выдохнул я.
Все странно притихли. Никто не улыбался. Они смотрели на меня очень серьезно. Некоторые, уверен, в эту минуту протрезвели. Ситуацию разрулил Семен:
– Все правильно. Ты, наверное, читал «Курсив мой». Да?
Я кивнул.
– Она там пишет, что их существование отныне получало смысл, что все ее поколение было оправдано. Так?
Я снова кивнул.
– Она имела в виду писателей-эмигрантов, которые были вынуждены покинуть Россию. Так?
Я снова клюнул головой в знак согласия. Все явно заинтересовались мной.
– Ты читал что-нибудь из Набокова? – снова спросил Семен. Он как бы выполнял функцию переводчика при мне.
– Да, – осторожно ответил я.
– А что?
– Про Лужина читал, но мне не понравилось. Тяжело читать про психически больного человека, пусть даже и шахматного гения.
– Так, – подбодрил меня Семен.
– Про Цинцинната читал, очень не понравилось. Отвратительное послевкусие от произведения. Я бы сказал, книга ни о чем. Для фантастики – скучно, для реалистического произведения – глупо.
– Осподя, – кто-то выдохнул за спиной.
– Ты имеешь в виду роман «Приглашение на казнь». Да? – уточнил Семен.