– Два здоровых бугая, нашли чем заняться, – посмеиваясь, говорила тетя Валя. – Мы в детстве тоже секретики делали – выкапывали ямки во дворе, выстилали их фольгой от конфет, укладывали сверху битые стекляшки, закрывали стеклышком и засыпали землей. Потом делали в земле «глазок» и любовались. Но не в пятнадцать же лет!
За несколько дней до открытия Выставки я получил сообщение от Ирэны, она написала, что приедет на несколько дней по делам во Владивосток и очень хотела бы встретиться. Я ответил, что буду ждать ее с нетерпением, и заодно написал, что принимаю участие в открытии Выставки Молодых Художников «Монолог Тунца», на которую приглашаю и ее. «Здорово!» – написала Ирэна, – «Я сделаю об этом событии небольшой репортаж». Не забыл я и про Людмилу Какоевну. Но меня опередил Семен, так что она уже была приглашена. Разумеется, мы с Надькой пригласили своих родителей и знакомых. Поскольку мероприятие планировалось необычное, и проходить оно должно было далеко от центра города, мы боялись, что народ не придет, поэтому подстраховались и распечатали небольшие листовки с приглашениями, которые поклеили на остановках, столбах и оставили в местах скопления людей – в магазинах, торговых центрах. Мы ждали людей. Мы ждали их реакции. Мы хотели зажечь их своим искусством. Огромное помещение мы задекорировали металлическими лестницами, деревянными лесами и переплетающимися веревками, чтобы создать настроение таинственности и значимости, и теперь оно совсем не напоминало Поганкины палаты. В процессе репетиций претерпела ряд изменений и наша интерактивная часть. Так, вместо одного стихотворения, я должен был читать пять. Кстати, к своему концертному костюму я довольно быстро привык. Он был ничуть не хуже, чем Надькин купальник с резиновой шапочкой, Софьина балетная пачка или обнаженный торс Бориса. Блуза Наташиной мамы сидела на мне, как влитая, а соседкин кардиган подчеркивал мою поэтическую хрупкость и незащищенность. Во всяком случае, так было по сценарию. Надьке установили тумбу в начале дорожки, с которой она имитировала ныряние в воду, после чего плыла разными стилями попеременно и, вернувшись в исходное положение, взбиралась на тумбу и вновь «ныряла» и «плыла». Кому-то удалось раздобыть профессиональные разделители дорожек – волногасители – и теперь у зрителей не возникло бы вопроса, кто эта девушка и что она делает. Наташа дополнила свое кимоно огромной подушкой на спине, что добавило изгиб туда, где его не должно было быть. Типа горба. Но ей было виднее. Ведь не я, а она была потенциальным квалифицированным востоковедом. Наш перформанс удостоил своим участием Артур. Одетый не то в тогу греческого жреца, не то в сэньи тибетского монаха, он должен был ходить перед авансценой и бросать в посетителей пригоршни риса, при этом его полное тело колыхалось, внушая присутствующим благоговейный трепет. Софья к своей партии добавила новые па – де – Бурра, фуэте, арабески и антраша. И только Борис не изменил первоначальному сценарию. Раздетый по пояс, он все так же яростно бил в барабаны, добавляя сердцебиения нашему перформансу.
Ну и последнее. После того, как Наташа познакомила нас с инсталляциями, мое отношение к этому виду искусства мало помалу стало меняться от полного неприятия и высмеивания до попытки понять. Каждый раз, приезжая сюда на репетиции, я ходил по павильонам и пытался услышать то, что хотел сказать автор своими работами. Так, наваленные гуртом ржавые трубы вдруг заговорили о безысходности человеческого бытия, о беспомощности человека в мире, о его одиночестве, о предопределенности событий в его жизни. А невидимый арт-объект художника из Благовещенска Бетельгейзе Поканевидимого, наоборот, сулил надежду и вселял силы, напитывая невидимой энергией, как будто автор пытался освободить человеческую сущность от шелухи цивилизации и помогал проявить свой гений. Кстати, в последнюю, «волшебную» комнату ни я, ни Надька больше ни разу не зашли. Не сговариваясь, мы одновременно пришли к мысли, что чудо нельзя тиражировать и больше не рискнули испытывать необычные переживания.
Я проделал большой путь к пониманию такого спорного вида искусства. Конечно, было бы глупо назвать меня знатоком экзистенциальных смыслов всех работ, но, как бы то ни было, шаг навстречу мною был сделан. Даже полтора. Ведь я тоже решил представить на выставку свою инсталляцию. Долго раздумывал, не будет ли это слишком по-делитантски с моей стороны. Но когда рассказал свою идею Наташе и Семену, они горячо меня поддержали. Свой арт-объект я посвятил девочке, которую знает каждый, Мурочке Чуковской. Кому в детстве не читали детские сказки в стихах Корнея Ивановича Чуковского! Однако, не каждый знает трагедию, связанную с тяжелой болезнью его младшей дочери и ее мучительным уходом. Эта история потрясла меня до самой глубины, так что время от времени я мысленно возвращался к ней снова и снова. И теперь у меня появилась возможность выплеснуть на окружающих всю свою боль, тем самым сняв с себя напряжение, и отдать долг памяти бедной Марии Чуковской. В песочнице возле дома я подобрал никому не нужного старого одноногого пупса, которому кто-то выколол глаз, купил несколько широких бинтов, обмотал ими его фигуру, в углу комнаты поставил огромный сломанный полураскрытый зонт, который покрасил из баллончика зеленой краской, – он символизировал ноябрьскую секвойю в Алупке, под которой была похоронена Мурочка, а на длинных кусках прозрачной пленки черным маркером написал стихотворение, которое она сочинила в больнице, из которой так никогда и не вышла: