Дверь открылась.
Фабрицио молча впустил ее и направился в гостиную.
Алтарь, возведенный вокруг виолончели, опустел. И это причиняло боль. Франческа, ничего, по сути, не зная о Фабрицио, ощутила ее. Должно быть, он очень страдал, но никому не было позволено это увидеть.
Фабрицио выглядел как обычно, хотя где-то внутри него зияла рана. Он деловито ходил по комнате, не глядя на Франческу.
— Спасибо, что пришла, — обронил он. Официальным тоном.
Но она хотела пробиться сквозь защитную броню и понять. И потому осыпала его вопросами — они следовали один за другим, как если бы она прокручивала их у себя в голове.
— Ты видел, как они смотрели на тебя, как молчали в ответ на приветствия и отворачивались, когда ты проходил мимо?
Он, стоя к ней спиной, передвинул стул, поставил на него картину — ему явно нужно было чем-то себя занять, что-то делать.
— Шум ночью. Камень в окно твоей квартиры. Это они тебе угрожали, — Франческа вздохнула и продолжила: — А что случилось потом, следующей ночью? Дело и правда было в твоем отце? Что на самом деле произошло? Расскажи мне.
Он высыпал окурки из пепельницы. Поставил ее обратно.
— Подожди, я еще не закончила. На днях в твоем доме сработала сигнализация. Знаешь, да? Да, ты знаешь. А еще знаешь, что однажды вечером за ужином — на ужин пригласили всех, кроме тебя, — они специально заставили меня уйти, чтобы о чем-то пошептаться, но как только я пришла, перестали разговаривать? А теперь это. Колетт — дьявол. Она отвлекла тебя, а ее сообщники подожгли твою машину. Все знали, что там твоя виолончель. Каждую среду в одно и то же время ты ходил на репетицию. Все знали, — она замолчала. — Этого хватит?
Она посмотрела на него, и по его глазам было ясно: он все это знал. Все.
— Фабрицио, ей-богу. Стремясь найти виновного, эти сумасшедшие решили, что это ты похитил и неизвестно что сделал с Терезой. Понимаешь, да? Не знаю почему, но они решили, что это ты. У них нет доказательств, поэтому они хотят тебя запугать. Заставить тебя уехать. Ты все это понимаешь, отлично знаешь и ничего не делаешь? Они думают, что ты убийца Терезы!
Вот. Она это сказала. Ему. Себе.
Фабрицио не отреагировал, он снял с полки несколько книг, перебрал их и положил обратно.
— Ну? Ты сообщишь об этом карабинерам? Расскажешь обо всем, что местные засранцы сделали?
— Хочешь чего-нибудь выпить? — он наклонился поднять что-то с пола.
— Ты сказал, что я могу выступить свидетелем?
Он отправил подобранное в мусорное ведро.
— Ты этого не сделал, так? — она стояла посреди комнаты. В пустоте, оставшейся после виолончели. — А почему, черт возьми?
Фабрицио налил себе в стакан водки. Похоже, не в первый раз. Ну да, он пытался спастись с помощью алкоголя. Франческа только сейчас это сообразила.
— Ну? Почему? — повторила она.
Он выпил и налил себе еще. Понес стакан на кухню. Принялся там возиться. Она присоединилась к нему.
— Значит, ты сдаешься.
Он не ответил. Переставлял с места на место тарелки, столовые приборы, безделушки. Выпил.
— Ты должен сообщить о них, Фабрицио! — она повысила голос, пронзительно крикнула. — Они хотят тебя запугать. И они уже причинили тебе слишком много вреда. Твоя виолончель, Фабрицио, твоя…
Он повернулся и посмотрел на нее. Холодно, свирепо.
— Хватит.
Он отвернулся. Вдруг швырнул на кухонный стол пепельницу. Та упала и разлетелась на тысячу частей.
Несколько секунд они стояли неподвижно. Дышали. Она подошла к нему. Легонько прижалась к его напряженному телу. Почему ты со мной не разговариваешь, Фабрицио?
Постепенно он задышал спокойнее. Мышцы его тела, прижимающегося к Франческе, медленно расслаблялись. Он обернулся. Они оказались очень близко друг к другу.
— Почему они уверены, что это ты? — спросила она шепотом. — Я не понимаю, Фабрицио. А ты? Ты знаешь почему? — она положила руку ему на грудь. — Скажи мне, потому что тогда мы сможем встретиться с ними лицом к лицу, мы вдвоем. Поговори со мной, пожалуйста.
Он секунду смотрел на нее. Что таилось в этих глазах? Выло невозможно сказать. Это могло быть что угодно. Даже самое ужасное из всего, что существует на свете.
А потом он поцеловал ее.
Она почувствовала, что тонет. Он снова поцеловал ее, крепко, словно хотел проглотить. Обхватил ладонями ее бедра и прижал ее к стене.
По всему ее телу разлилось тепло, кровь закипела в венах, тело стало мягким, расплавилось, голова — тяжелой. Легкой, пылающей, какое прекрасное пламя. Кожа пульсировала, что-то билось там, где все начинается, и говорило: не останавливайся, умоляю, продолжай, не останавливайся. Язык, губы, руки, тело Фабрицио прижались к ней, она почувствовала, что его волнение растет, и сказала ему: не останавливайся, прошу, продолжай.