Пожалуйста, ближе, Фабрицио (не приближайся).
Она попыталась унять дрожь.
Фабрицио снова пошевелился. Но и не приблизился. Ближе — не приближайся.
Сила, вырвавшаяся из-под ее контроля, толкнула ее изнутри и прижала к телу Фабрицио. Остановись. Не двигайся. Пожалуйста, не двигайся. Не делай этого. Не шевелись. Она сжала руки, чтобы они не сделали то, что хотели сделать. Прижала их к ногам, чтобы те не двигались. Остановись. Не двигайся. Не дрожи. Не позволяй понять. Не позволяй понять, что ты рядом. Не шевелись. Не приближайся. Не двигайся. Не шевелись. Что мне делать? Я хочу двигаться. Я хочу прикоснуться к нему. Я должна прикоснуться к нему. Прикоснись к нему. Нет, пожалуйста, не двигайся. Фабрицио, ближе. Не приближайся. Я должна прикоснуться к нему.
Она услышала вздох.
А потом Фабрицио задержал дыхание. Его тепло — кипящая энергия — растопило все преграды и притянуло ее к его телу.
Фабрицио!
20
Поработав некоторое время, Франческа сохранила новые эскизы и встала. «Кто это нарисовал, а, Франческа?»
«Я», — Франческа посмотрела на свои рисунки. Это я. «Теперь я узнал тебя, Франческа», — сказал дом. Я тоже, дом, подумала она. Это воскресенье было похоже на белую вату, такую белую, что ничего не было видно. Но у нее все еще есть время. Много времени. До того, как все вернутся (кто «все»? ты хочешь сказать — все? не хочу об этом думать). Она не стала выключать ноутбук.
Как в трансе. Подошла к входной двери. Чтобы вернуться туда, где были тот человек и та музыка Наконец-то.
Фабрицио прикоснулся к ней.
Коснулся ее руки. Взрыв. Франческа подскочила. Повернулась к нему.
Фабрицио посмотрел на нее. Взгляд был живым и вмещающим в себя все. Прикоснись ко мне снова.
21
Франческа собиралась открыть дверь, но та распахнулась сама собой.
Фабрицио, прошу тебя, прикоснись ко мне еще раз. Сделай это сам, потому что я не могу пошевелиться. Дотронься до меня. Снова. И снова.
Если бы мысль была материальна, эта комната уже была бы в огне.
Дотронься до меня. Фабрицио сжал ее руку. Он тяжело дышал, все тяжелее и тяжелее, пытался задержать дыхание, но ему требовалось хоть немного воздуха, чтобы жить. Кровь бурлила в теле Франчески. Что мне делать?
Но что ей мешало? Чужая сила, которой она противостояла до последнего вздоха, только бы не допустить соприкосновения?.. В той голубой комнате.
22
Дверь Франчески распахнулась.
Ее захватило потоком лавы. Дочери, вереща от возбуждения, набросились на нее, осыпали поцелуями, криками «мама, мама, мамуленька, мамочка моя», вихрь маленьких ручек, пытающихся обнять ее, пока она все еще стояла в дверном проеме (куда это ты собралась?), сжать ее крепко-крепко — сколько хватит сил у двух маленьких девочек, втолкнуть ее обратно в дом, с той же силой — какой силой? — втолкнуть ее обратно, туда, где она должна была находиться, поток поцелуев, еще один поцелуй, «поцелуй в губы моей мамы», поцелуйчи-ки, поцелуи с детской слюной, «хочу попробовать свою маму на вкус, я хочу почувствовать запах моей мамы, мама-мама-мамуленька моя», вихрь глазок, ручонок и этого запаха, который она не спутала бы ни с каким другим в мире, запах ее дочерей, плоть от ее плоти, кровь от ее крови, мама, Генерал, Психо, «я так тебя люблю, люблю тебя, я люблю тебя». Как наркотик, струящийся по венам, запах ее дочерей яростно боролся со всеми мыслями Франчески, с ее воспоминаниями о прошлой ночи, с ее волей. А она отчаянно сопротивлялась, обезумев от любви и одержимости, не желая вновь брать на себя опостылевшую власть материнства.
Фабрицио был тут. Франческа должна была решить. Именно сейчас. Решить все. Взять эту руку. Или отстраниться. Это решение таило в себе все. Я хочу, я хочу, я хочу.
Я не могу пошевелиться, Фабрицио, помоги мне!
23
И пока ее дочери кричали от радости, бешеной радости, вокруг нее и внутри нее, Массимо стал еще одним порывом бури, которая подхватила ее и унесла против ее собственной воли. Он был средоточием этой бури. Может, он тоже кровь от ее крови? «Твой муж притворяется стихией, — голос дома пробивался сквозь весь этот гвалт. — Но он такой же человек, как и все остальные. И он тебе чужой, — дом помолчал, потом: — Как и остальные, а может быть, все, кроме одного».