Прямой, обнажённый, он стоял на расстоянии пары невозможных шагов от Роуз и, упрямо задрав подбородок, смотрел куда-то сквозь — не человек, а высеченная из мрамора вечность.
Адамс раньше и впрямь ловила себя на обезличивании Джеймса. Проще ненавидеть образ, чем лезть в чьё-то напускное безумие с хирургической ревизией. Но разве это не то, что раз за разом проделывал Джим: разбирал её мозги по винтикам? Теперь вот ещё и это «шоу» с внезапным соседством.
По-пуритански поджав губы, Роуз сфокусировалась на крупной родинке. Контрастируя с бледной кожей, она зияла напротив сердца, будто пулевое отверстие. Правда, долго разглядывать себя мужчина не позволил. Скучающе закатив глаза, Джим откинул образ луврской статуи и буднично принялся одеваться. Ничего захватывающего: заранее сложенное на кресле белье, футболка с длинным рукавом, джинсы, фланелевая рубашка и кеды — как две капли воды похожие на те, что были на нём в их первую встречу. Покончив со шнурками, Джим отвернулся к зеркалу. Ещё какое-то время злодей потратил на художественное взъерошивание прически.
— Надеюсь, ты не рассчитываешь на прощальные обнимашки, — стряхнув с плеча невидимую пылинку, бросил он, выразительно кивнув головой в сторону.
Только сейчас Рози поняла, что своей оцепеневшей задумчивостью преградила узкое пространство у выхода.
— Уезжаешь, — севшим голосом уточнила она, впрочем, не делая попыток отойти.
— Опаздываю на рейс.
— Знаешь, мне кажется, я разгадала, в чём твоя проблема, — тихо прошелестела Роуз, собираясь с мыслями. Сейчас она была готова нести любую взбалмошную ахинею, лишь бы утолить свой голод — мстительный голод, который зародился в ней вместе с принятой тогда мятной «отравой». — Ты совершенно не умеешь дарить подарки. Револьвер забери себе, а мне, раз выдался повод, привези что-нибудь нормальное: обычный, заурядный сувенир без подтекста.
— А с чего ты вдруг решила, что я вернусь? — откликнулся Джим.
— Ну конечно же вернешься.
В напряжённой тишине слова Рози прозвучали, как каркающее пророчество, однако Джеймса, кажется, это лишь ещё больше разозлило. Сухим тоном, словно бы отдавая распоряжения горничной, он произнёс:
— Номер оплачен на десять дней вперёд. Ключ в комоде. Администрацию отеля предупредят. Поживёшь пока тут, а там наладишь общение с отцом и начнёшь паковать чемоданы в Австрию. Или куда вы там с птенчиком собрались бежать? Впрочем, разбирайтесь сами.
— Или мы можем провести эти десять дней иначе.
— Ты что, под кайфом? — процедил Джим сквозь зубы так, что проступили желваки. Чуть склонившись к Роуз, он предостерегающе прошептал: — Будь умницей и прими эту щедрую возможность уйти с моей дороги. Другой шанс вряд ли представится.
— Больше похоже на попытку откупиться, — доверительно сообщила Рози. — Но раз так, я принимаю твоё поражение. Игра окончена. Auf Wiedersehen [1], — припечатала она, жестом приглашая к выходу.
Черты лица Джеймса сделались жёстче. Но по-настоящему Адамс напугала последовавшая за этим улыбка — мягкая, детская и безумная. В отличие от заученного Роуз растяжения губ на положенное количество градусов в его улыбке одержимо светилось всё лицо — от подбородка до мелких морщинок в уголках глаз. Джим попятился, приглашая за собой вглубь комнаты и Рози. Вместе они приблизились к окну, схожему с тем, в котором она наблюдала себя несколькими минутами ранее.
— Волшебный вид.
— Зависит от того, кто смотрит, — чувствуя, как, всполошившись, сердце предупреждающе ухает уже где-то на уровне горла, просипела Адамс.
— Значит, ты не против, если я вскрою тебе череп и посмотрю, что творится в этой хорошенькой головке… За кого ты меня принимаешь, Рози? За маньяка? Киношного злодея? Слетевшего с катушек бандита? — Джим усмехнулся. — Дурака? У меня ведь были планы на тебя. Между нами говоря, грандиозные планы, только вот в них не вписывались рыдания за стеной моей временной конспиративной явки, место нахождение которой известно лишь паре немых от денег наёмников. Не пойми меня дурно: это отчаяние в покрасневших глазах действительно вдохновляет. Но давай я наконец обозначу проблему: не здесь и не сегодня.
— Это всего лишь случайность, — с трудом переварив услышанное, сказала Роуз. От волнения у неё закружилась голова.
— Слишком наглая случайность, не находишь?
— Здесь холодно, — плотнее кутаясь в халат, пробормотала девушка. Окружающая обстановка плыла перед её глазами; мысли путались.
«Это случайность. Жестокая случайность, — твердила про себя Адамс. — Он же сам всё слышал. Почему тогда…»
— Никто никогда не добирался до Джеймса Мориарти. И никто никогда не доберётся. — Словно бы в подтверждение этих слов на кипенно-белом рукаве Роуз проступила красная точка и, скользнув на грудь, замерла в ожидании. — Прости, ты заслуживала большего, но сам я не люблю пачкать руки.
Джим отвернулся, подавая сигнал. Звон разбитого стекла безжалостно толкнул Роуз под рёбра. Дыхание перехватило от пульсирующей боли, и, пошатнувшись, девушка затылком встретила удар чего-то твёрдого. Сверху, как ангел на грешника, на неё смотрел Джим. А потом Рози зажмурилась, корчась в беззвучном крике. Краем угасающего сознания она чувствовала нежное, почти любящее прикосновение к волосам и всё удаляющийся шепот:
— Моран была права — всё это слишком заводит.
___________
[1] — Прощайте (нем.)
🎶Grason Sanders - beautiful crime
========== VIII. Paete, non dolet ==========
— Мама говорила, что меня подарил ей ангел. Чёртова набожная католичка! Мы жили в западной части Белфаста, в двухэтажном кирпичном доме, чьи окна выходили на глухо сколоченный забор протестантского квартала. Мне было пять. Детство оставило лишь смазанные впечатления, но город навсегда въелся в подкорки: чуть ли не каждый квадратный метр обнесен стеной, залитой граффити, наглые портовые чайки в сером небе и хмурые работяги, пялящиеся от дверей паба на той стороне улицы, куда даже при дневном свете не стоит соваться. Главная гордость местных — это «дырявый» пароход[1]; главная достопримечательность — мемориалы гражданской войны между протестантами и католиками[2], у них, знаешь, это нечто вроде национального спорта. В общем, то ещё райское местечко.
После церковной службы мы обычно заходили в кондитерскую или в парк: было весело болтать ногами, сидя на скамейке, уплетать заварные трубочки и читать вместе сказки. Больше всего мне нравились да и сейчас нравятся те, что собрали братья Гримм. Тем утром с моря поднялся шквал, и мама вдруг вспомнила, что оставила шарф на церковной скамье. Ей, видите ли, было холодно! Отстаивала право вернуться за дурацким куском тряпки, как какую-то религиозную догму. Конечно же, я закапризничал. Тогда она отдала мне книгу, нашу любимую, с кривоватым картинками, и строго велела ждать её на углу улицы рядом с посудной лавкой. Потом я помню взрыв чуть вдалеке. Старая классика: выбитые стёкла, визг экзальтированных женщин. Какой умопомрачительный хаос тогда поднялся… Я закурю, ты не против?
Чуть приподняв авиаторы, зеркальными стёклами спасавшие от едкого больничного света, Мориарти скосил глаза на Роуз. Сейчас она являлась воплощением муторной скуки; заурядным телом, оплетённым мониторами и трубками, словно бы пытавшимися не дать жизни уйти через дырку в перебинтованной груди. Они занимали соседние кушетки в палате интенсивной терапии — полуобнажённое тело с синими губами и выгоревший злодей в рубашке с ржавыми пятнами. Роуз зашили быстро. Джим толком не присутствовал — пялился на образовательные плакаты, выставленные в коридоре у операционного блока. Однако теперь Мориарти мучился от невыносимой паранойи, подсказывающей, что пуля наверняка осталась там, внутри. Хотелось встать, размотать повязку и, расковыряв ногтями овальную рану, удостовериться самому. До судорог в мышцах хотелось…
— Херня всё это, — выдохнул Мориарти, крутя в узловатых пальцах сигарету. Надвинув очки обратно на переносицу, он продолжил. — Случайности, сладкая, очевидно придумали безответственные люди вроде моей матери. То, что она произвела меня на свет, не делает её Мадонной. Скорее, наоборот. Просто представляешь, — Джим щёлкнул зажигалкой, наконец закуривая. — Когда в книге заканчивались сказки, мама слёту придумывала каждому персонажу новую историю, пресыщая тем самым мою неуёмную фантазию. И знаешь, Рози, не случалось в тридевятом царстве ничего более тошного, чем очередное воскрешение героя.